Два слова, которые мы путаем каждый день: мышление и сознание

Мы произносим их как синонимы. «Осознал», «продумал», «в сознании», «мысль пришла» — всё это как будто про одно и то же место внутри головы. Но стоит присмотреться, и оказывается, что мышление и сознание — не просто разные слова. Это разные миры, с разной физикой и разными законами. И если человек хочет управлять собственным развитием, ему важно знать, в каком из этих миров он сейчас находится.

Ниже — короткое путешествие по этим двум словам: откуда они пришли, что успели значить у разных народов и мыслителей, и как в итоге мы определяем их для себя. Определения в конце — рабочие и выверенные; всё остальное — контекст, который делает их живыми.

Есть идея, к которой трудно привыкнуть с первого раза. Мы уверены, что мышление — это наш внутренний процесс: сидишь, думаешь, в голове что-то крутится. Георгий Щедровицкий и Московский методологический кружок (ММК) большую часть XX века доказывали обратное: мышление происходит не в голове.

Ещё в конце 1950-х Щедровицкий начал строить теорию, в которой мышление рассматривается «не по содержанию движущихся в нём знаний, а именно как деятельность». Мысль здесь не остаётся тёплым облаком внутри — она объективируется: выделяется из «смыслового облака», застывает в знаке, в схеме, в чертеже. Именно поэтому мышление можно «положить на доску», показать другому и передать. То, что можно нарисовать на флипчарте и обсудить, — уже не совсем «твоё»; оно живёт между людьми.

Из этого выросла центральная конструкция ММК — схема мыследеятельности. Она сложилась после первых организационно-деятельностных игр 1980 года и выглядит как три горизонтальных «пояса», лежащих один над другим:

Держат эту конструкцию вместе две силы — понимание и рефлексия. Рефлексия здесь не самокопание, а способность выйти из процесса и посмотреть на него сверху; на схеме она «пронизывает все процессы» и рисуется вертикальными переходами между поясами. Именно рефлексия позволяет перепрыгнуть из действия — в разговор о действии, а из разговора — в чистую схему.

Несколько формулировок самого Щедровицкого стоит сохранить дословно — они точны:

И честная оговорка от учеников: схема мыследеятельности — «не схема-модель какой-либо реальной системы, а схема идеальной сущности»; В. Дубровский уточнял, что это «схема организации коллективного мышления», а не картина мира как он есть.

Что из этого берём в работу. Мышление — не дар от природы и не характер, а тренируемая деятельностная способность: уметь работать со схемами и идеальными объектами (чистое мышление), удерживать смысл в разговоре (мысль-коммуникация), рефлексировать и возвращать всё это в действие (мыследействование). Отсюда и форматы: методологические, оргуправленческие групповые практики — схематизация и рефлексия. И сразу запомним развилку, к которой ведёт всё дальнейшее: мышление — это не сознание.

Источник: Г. П. Щедровицкий. «Схема мыследеятельности — системно-структурное строение, смысл и содержание» (доклад 1987) // Избранные труды. — М.: Изд-во Школы культурной политики, 1994.

Если мышление можно вынести наружу и положить на доску, то сознание упрямо остаётся при тебе. Чтобы понять почему, полезно начать не с философии, а с маленького этимологического детектива.

Русское «со-знание» — это калька латинского conscientia (так пишут Фасмер и Крылов). Разберём латинское слово по косточкам: con- «вместе» + scire «знать», от conscire — «знать вместе, быть взаимно осведомлённым». Исходный смысл у римлян — «знание внутри себя, чувство правильного и неправильного». А если копнуть до самого дна, до праиндоевропейского корня *skei- «различать, разделять» (тот же, что в слове science), обнаружится красивая вещь: знать — значит различать.

Но и это не начало. Латинское conscientia само по себе — калька греческого συνείδησις (syneidesis), буквально «со-ведение», «знание-вместе».

А теперь — деталь, ради которой стоило всё это раскапывать. Русское слово «совесть» — тоже калька того же самого греческого syneidesis (через старославянское съвѣсть). Получается, что «сознание» и «совесть» — этимологические близнецы, разошедшиеся в разные стороны от одного корня. Одно ушло в сторону познания, другое — в сторону этики, но оба про одно: знание, разделённое с самим собой. (В древнеанглийском, кстати, для этого было своё домашнее слово — inwit, «внутреннее знание».)

Отсюда — первое, донаучное определение, зашитое в самом языке: сознание — это знание, свидетелем которого ты являешься сам. Знание-вместе-с-собой, внутренний свидетель, неотделимый от способности различать.

Источники: Фасмер, Крылов (этимологические словари); Online Etymology Dictionary (D. Harper); Викисловарь.

У древних греков не было отдельного слова для сознания в нашем смысле — и это само по себе многое говорит. Были соседи по смыслу: νοῦς (nous) — ум, способность умозрения (Анаксагор, Платон, Аристотель); ψυχή (psyche) — душа как начало жизни и ощущения; λόγος (logos) — слово, разум и закон мира разом; и уже знакомый нам syneidesis. Сознание как отдельная проблема ещё не выделилось из этого созвездия. Ближе всего к нему подошёл Сократ со своим «познай самого себя» — первым жестом, которым человек оборачивается на себя.

Пока Запад искал одно слово, Восток занимался прямо противоположным — различал слои и состояния там, где мы видим сплошное «сознание».

Индийская традиция раскладывает ум на ступени: manas (манас) — обрабатывающий ум, диспетчер чувств; buddhi (буддхи) — различающий разум, способность суждения; citta (читта) — «ум-материя», вся совокупность ментальных движений (у Патанджали цель йоги так и звучит — читта-вритти-ниродха, «прекращение колебаний ума»); ahamkara — «я-делатель», эго. Над этим — vijñāna (виджняна), различающее сознание (в буддизме — одна из пяти скандх, в йогачаре — восемь виджнян, включая алая-виджняну, «сознание-хранилище»). А на самой вершине — cit / chit (чит), чистое сознание-светимость; веданта соединяет его с бытием и блаженством в формулу Сат-Чит-Ананда, где Атман (я) и Брахман (абсолют) оказываются одним.

Важнее деталей — сама оптика: традиция мыслит сознание как уровни (manas ниже buddhi, buddhi ниже chit) и как состояния (бодрствование, сон со сновидениями, глубокий сон и турия — четвёртое, чистое).

Китай идёт ещё дальше и вовсе не разрывает голову и сердце: иероглиф 心 (xīn) означает «сердце-ум» — единый орган, которым и думают, и чувствуют. Буддийское vijñāna здесь переводят как 識 (shì), различение. А даосизм добавляет неожиданный поворот: сознание — не то, что надо наполнить, а то, что стоит опустошить (пустое сердце, у-вэй), чтобы совпасть с течением Дао.

Именно эта восточная линия даёт нам практический язык уровней и состояний — тот самый, на котором говорят медитация, работа с энергией и чакральная карта.

По-настоящему главным героем европейской мысли сознание стало в XVII веке. Декарт сделал его точкой опоры всего: cogito ergo sum — единственное, в чём нельзя усомниться, это что я сейчас мыслю-сознаю; сознание у него почти совпадает с мышлением и прозрачно самому себе. Локк дал ему рабочее определение — «восприятие того, что происходит в собственном уме» — и сделал сознание основой личной идентичности: я тот же самый, потому что помню и сознаю себя во времени. Лейбниц добавил глубины и полутонов, различив простое восприятие и апперцепцию (осознанное восприятие) и заговорив о «малых перцепциях» — то есть о степенях сознания. С этого момента без сознания европейская философия уже не обходится.

Кант обнаружил в самой сердцевине опыта «трансцендентальное единство апперцепции» — тихое «я мыслю», которое сопровождает все наши представления и делает опыт возможным. Гегель развернул сознание во времени: его «Феноменология духа» — это целый роман взросления, путь от простого сознания через самосознание к разуму. А Гуссерль сформулировал то, что стало почти паролем феноменологии: сознание всегда интенционально — «сознание есть всегда сознание о чём-то». Не бывает пустого сознания «вообще»; оно всегда направлено, всегда на что-то нацелено. (Хайдеггер позже вообще уйдёт от слова «сознание» к «бытию-в-мире».)

Э. Гуссерль, «Идеи к чистой феноменологии», 1913.

Психология XX века сделала сознание предметом наблюдения. Уильям Джеймс увидел его как «поток сознания» — непрерывный, изменчивый, сугубо личный, который нельзя войти дважды. Фрейд перевернул перспективу: сознание — лишь верхушка айсберга, а правит подводная часть, бессознательное.

Русская школа добавила решающий штрих — деятельность. Для Выготского сознание — это системное смысловое строение высших психических функций, которое вырастает не изнутри, а снаружи: через знак, речь, культуру, которые человек постепенно «вращивает» в себя («Мышление и речь», 1934). Леонтьев довёл мысль до формулы: сознание порождается деятельностью и складывается из значения, личностного смысла и чувственной ткани («Деятельность. Сознание. Личность», 1975).

И здесь же — тот самый водораздел, ради которого написан весь текст. Щедровицкий прямо разводит сознание и мышление. Мышление, настаивал он, коллективно и «разворачивается не на условном табло сознания индивидуума, на который проецируются его собственные мысли, а в материале, на досках, служащих средствами коммуникации» («Что такое мышление»). Иначе говоря: мышление можно вынести на «доску» и сделать общим; сознание же остаётся индивидуальным «табло», экраном, на котором всё это лишь высвечивается. Мышление объективируется и передаётся — сознание нет.

Наконец, современная наука. Дэвид Чалмерс назвал главный вопрос «трудной проблемой сознания»: даже если мы опишем все нейроны и процессы, останется загадка — почему всё это вообще переживается изнутри, почему есть субъективный опыт, qualia («Facing Up to the Problem of Consciousness», 1995). Конкурируют теории — глобального рабочего пространства (Баарс, Деан), интегрированной информации (Тонони), предсказательного кодирования, — но консенсуса нет. Сознание остаётся открытой границей знания. Что по-своему честно: слово, означающее «знание вместе с собой», до сих пор не знает само себя до конца.

Всё это время, вдали от кафедр, шла другая работа — не описывать сознание, а менять его состояние. Традиции медитации — буддийская, йогическая, суфийская, христианский исихазм — веками отрабатывали концентрацию, осознанность, самонаблюдение, вход в изменённые состояния. Сюда же примыкает чакральная карта: сознание как энергетически-слоистая система, где уровни — от выживания до трансцендентного — привязаны к телесным центрам. Это не научная модель, а созерцательно-энергетический язык. Но именно он даёт практичный словарь для работы с состоянием — тот, что стыкуется с прибором измерения чакр и с медитативной практикой.

Пройдя весь путь, мы можем свести две линии в короткие рабочие определения. (Здесь — строго и без метафор: это те формулировки, на которых стоит продуктовая логика.)

Мышление (по Щедровицкому): надличностная деятельностная способность оперировать схемами и идеальными объектами, рефлексировать и переводить это в действие. Объективируется, передаётся, тренируется. Работаешь схемами и рефлексией.

Сознание (синтез линий): поверхность присутствия и осознавания — «табло», на котором являются восприятие, мышление, состояние и смысл. В отличие от мышления, сознание не объективируется и не передаётся: оно всегда чьё-то и всегда «о чём-то» (интенционально). Рабочая формула: сознание = способность осознавать своё состояние и присутствовать в нём. Осознаёшь и присутствуешь.

Коротко, чтобы не путать впредь: мышлением ты работаешь, в сознании — присутствуешь. Мышление выносится на доску и становится общим; сознание остаётся твоим экраном. Одно развивают схемами и рефлексией, другое — вниманием и состоянием.

Различение всех пяти кругов (карта продуктов):

Все продукты — групповые, как среда поддержки перехода. Тело / сознание / энергия — на стыке коучинга, психологии и энергопрактик (медитации + прибор для чакр); мышление / среда — на методологии и деятельности.

***

Автор — Евгений Григорьев: СЕО стратегического агентства DT-Team, эксперт и модератор бизнес-школы СКОЛКОВО, преподаватель MBA, венчурный инвестор. Пишу о переосмыслении управления и развитии человека в переходе — в телеграм-канале @neurostrategy (https://t.me/neurostrategy).

Определения и цитаты выверены по первоисточникам: Г. П. Щедровицкий, «Схема мыследеятельности» (1987); этимология — Фасмер, Крылов; Э. Гуссерль, «Идеи к чистой феноменологии» (1913); Д. Чалмерс, «Facing Up to the Problem of Consciousness» (1995).

***

Если отойти на шаг и посмотреть на все культуры сразу, становится видно то, что незаметно изнутри одного языка: никто не делил внутренний мир одинаково.

Греки различали nous (ум), psyche (душу) и logos (разумный строй мира) — но отдельного слова для «сознания» у них не было вовсе. Рим добавил ratio (рассуждение), mens (ум) и то самое conscientia, которое станет предком нашего «сознания». Индия пошла в глубину и расслоила ум на ступени — manas (диспетчер чувств), buddhi (различающий разум), citta (поток психики), и выше всего chit — чистое сознание-свет. Китай вообще отказался разрывать голову и сердце, соединив их в одном иероглифе 心 (xīn). А русский язык хранит тихий секрет: «сознание» и «совесть» выросли из одного корня — греческого syneidesis, «со-ведения».

Из этой карты — три простые мысли, которые стоит держать в голове:

Во-первых, «сознание» — слово молодое. У греков его как понятия не было; по-настоящему оно рождается только в Новое время, у Декарта и Локка. Мы обращаемся с ним так уверенно, будто оно было всегда, — а ему едва четыреста лет.

Во-вторых, Восток различал уровни там, где Запад искал одно слово. И это не экзотика, а практичный инструмент: если сознание бывает разной глубины и разных состояний — от бодрствования до тишины «турии», — значит, с ним можно работать, переводя себя из одного состояния в другое.

И в-третьих, самое важное для нас: осознавать — значит быть себе свидетелем. Это зашито в самом слове. Не «я так чувствую», а «я это знаю про себя». Именно с этого — с возвращения себе роли свидетеля собственного состояния — и начинается всякое развитие.