Чайки кричат громче телевизора — а бесит телевизор. Разбираюсь, почему одни звуки мы не замечаем, а другие сводят с ума

Мы приехали по делам в Россию на лето и сейчас живем на втором этаже в одном из микрорайонов моего родного города — Твери — совсем близко к земле и ко всему, что на ней происходит. Если закрыть глаза и просто послушать, первым делом услышишь чаек. Их тут неожиданно много, и живётся им прекрасно: орут с утра так, будто это не Тверь, а морской курорт)

А дальше — обычная жизнь дома. Русский сериал у соседей на полную громкость. Соседка сверху, которая может часами говорить по телефону. Во дворе играют дети, лают собаки, кто-то идёт мимо окна и договаривает на ходу свой разговор. Периодически проезжают машины.

И вот что меня однажды зацепило: чайки кричат громче телевизора — а бесит именно телевизор. Хотя по громкости всё должно быть наоборот. Значит, дело не в громкости. А в чём?

Я полезла разбираться — и оказалось, что за «приятными» и «раздражающими» звуками стоит вполне понятная механика: смысл, частоты, предсказуемость и контроль. Расскажу по порядку — и честно закончу тем, почему сама я так и не смогла ко всему этому привыкнуть.

Главный секрет — в смысле. Наш мозг просто не умеет НЕ разбирать речь. Стоит сквозь стену пробиться человеческому голосу на знакомом языке — и языковые центры включаются сами, без спроса, и начинают выуживать слова. Выбора «слушать или нет» у нас нет. А крик чайки для мозга пустой: расшифровывать там нечего, и он спокойно уводит его в фон.

Кстати, на себе я это проверила самым прямым образом. Когда я жила в Азии, по части звукового фона мне было заметно легче — хотя шумно там бывало не меньше. Просто я не понимала ни слова вокруг: чужая речь не складывалась в смысл и оставалась для мозга обычным шумом, вроде крика чаек. Это подтверждают и эксперименты — разговор на незнакомом языке мешает сосредоточиться и раздражает заметно слабее, чем на родном: расшифровывать нечего.

Хуже всего — та самая соседка с телефоном. В 2010 году исследователи из Корнеллского университета показали забавную вещь: слышать одну сторону телефонного разговора раздражает и отвлекает сильнее, чем слышать оба голоса сразу. Причина — в непредсказуемости: когда реплики идут по очереди, мозг постепенно улавливает логику и расслабляется. А когда слышна только половина, он не может угадать, что будет дальше, пытается достроить пропущенное — и не может остановиться. Обрывок цепляет сильнее целого.

Второй секрет — в частотах. Человек слышит примерно от 20 до 20 000 колебаний в секунду, но чутче всего — к средним и высоким частотам, с пиком где-то в районе трёх-четырёх тысяч. Это не случайность: ещё в 1933 году инженеры Bell Labs Флетчер и Мансон измерили, как громкость слышится на разных частотах, и получили знаменитые «кривые равной громкости» — провал чувствительности приходится ровно на этот диапазон.

А что живёт в этом диапазоне? Согласные нашей речи, детский плач, крик. Ухо эволюционно настроено на то, что важно для выживания, — на человеческий голос и на сигнал тревоги. Телевизор бьёт точно в эту самую чувствительную точку. Шум листвы, ветра и дождя, наоборот, размазан по всему спектру и никуда не целит. А вот с чайками хитрее: их крик как раз высокий и попадает близко к чувствительной зоне, оттого и звучит так пронзительно. По частоте они должны бы раздражать не меньше телевизора — спасает их только то, что в крике нет смысла. Лишнее подтверждение: решает не столько частота, сколько смысл.

Тем же объясняется, почему невыносим скрежет вилки по тарелке или ногтя по доске. Нейробиологи из Ньюкасла в 2012 году выяснили: у самых неприятных звуков энергия сконцентрирована как раз в районе 2–5 тысяч герц, и на такие звуки миндалевидное тело — мозговой центр страха — буквально подстёгивает слуховую кору. Мы не «капризничаем» — реагирует древняя система тревоги.

Дальше — история про маскировку, кто кого заглушает. Низкие звуки длинноволновые, они легко проходят сквозь стены и перекрывают высокие. Поэтому от соседей до нас долетают не слова, а глухое «бу-бу-бу»: стена срезает всю верхушку и оставляет один гул.

А вот ровный широкий шум — дождь, море, ветер, «белый шум» из колонки — работает наоборот: он не заглушает помеху силой, а как бы растворяет её в себе, заполняя собой все частоты разом. Поэтому под шум дождя так легко засыпается и поэтому существуют приложения с «белым шумом»: они не делают тише — они делают ровнее.

И, наверное, самое главное — рисунок звука во времени. Мозг экономит внимание и быстро уводит в фон всё ровное и монотонное: гул холодильника, шум трассы, вентилятора. А всё рваное, с паузами и внезапными всплесками, он держит на прицеле — каждый новый звук заставляет насторожиться заново. Лай, который то есть, то нет. Разговор с паузами. Сериал, где крик сменяется тишиной. К такому невозможно привыкнуть — оно и выматывает.

При этом фильтр у нас довольно умный. В гуле голосов на вечеринке мы всё равно способны выхватить один нужный — это описал ещё в 1953 году инженер Колин Черри и назвал «эффектом вечеринки». Мозг фоном сканирует чужую речь на предмет важного: своё имя в шумной комнате мы слышим, даже стоя спиной. Отчасти поэтому чужой разговор так неудержимо тянет внимание — система работает против нашего желания его игнорировать.

Есть ещё один фактор, который часто недооценивают, — ощущение контроля. В начале 1970-х американские психологи Дэвид Гласс и Джером Сингер провели серию классических экспериментов: людям давали работать под неприятный шум. Оказалось, что вредит не сам шум, а его непредсказуемость и неподконтрольность. Даже когда человек вроде бы привыкал к звуку во время задания, последствия оставались: те, кто не мог на шум влиять, потом хуже справлялись и быстрее сдавались. А достаточно было дать кнопку «выключить» — и негативный эффект исчезал, даже если кнопкой ни разу не воспользовались.

Вот почему свой шум почти не бесит, а точно такой же соседский — выводит из себя. Свой ремонт, свою музыку мы контролируем и ждём; чужой звук обрушивается без спроса. И тут вступает жестокая деталь нашей биологии: глаза мы можем закрыть, а уши — нет. Слух — единственное чувство, которое работает всегда: в темноте, во сне, когда мы отвернулись. Это наша древняя сигнализация, и отключить её нельзя. Поэтому неконтролируемый чужой звук — это не про «громко», это про «некуда деться».

Тут напрашивается вопрос: а если убрать вообще все звуки? Ответ дал композитор Джон Кейдж. В самом начале 1950-х он попал в безэховую камеру — комнату, где стены полностью гасят любое отражение звука, самое тихое место, какое смог построить человек. Кейдж ожидал тишины, а услышал два звука: высокий и низкий. Инженер объяснил ему, что высокий — это работа его нервной системы, а низкий — ток крови. Из этого потрясения родилась его знаменитая пьеса «4′33″» — четыре с половиной минуты, в течение которых музыкант не играет ничего, а «музыкой» становятся случайные звуки зала.

Вывод неуютный, но честный: полной тишины мы не услышим никогда. В идеальной тишине мы просто начинаем слышать самих себя.

Полвека назад канадский композитор Мюррей Шейфер придумал слово «звуковой ландшафт» и целую науку о том, как звучат места. Он заметил, что у каждого места есть свой звук-камертон — постоянный фон, по которому мы неосознанно узнаём дом и который сами давно перестали замечать. Ещё Шейфер различал «чистый» звуковой ландшафт деревни, где каждый звук слышен отдельно и далеко, и «мутный» ландшафт города — стену наложенных друг на друга шумов, где всё сливается в общий гул. Мы живём внутри этой звуковой каши и оттого устаём сильнее, чем думаем.

Я вам тут всё объясняю про то, как мозг «уводит звук в фон», — а сама так и не научилась. У меня с шумом плохо: я к нему не привыкаю. Чайки за все эти месяцы фоном так и не стали — я слышу каждую, слышу соседский сериал сквозь стену, слышу телефон сверху, и всё это время внутри как будто натянута струна.

Долго думала, что это моя личная слабость. Оказалось — измеримая черта. Ещё в 1978 году психолог Нил Вайнштейн составил шкалу «шумовой чувствительности», и с тех пор её изучают всерьёз: у одних людей нервная система быстро привыкает к звуку, а у других почти нет — фильтр не приглушает фон, и каждый шорох отзывается заново. Это не слабые нервы и не каприз, а просто другая настройка восприятия.

И это, к сожалению, не пустяк. По оценке Всемирной организации здравоохранения, шум — второй по вредности фактор окружающей среды после загрязнения воздуха: хронический гул поднимает уровень стресса и мешает сну даже тогда, когда мы уверены, что давно его «не замечаем». Так что совет «да просто расслабься и не обращай внимания» — не работает.

Так что нет, чаек я не полюбила) Раз уж уши не выключаются — остаётся искать места потише. И поэтому я так жду, когда мы наконец вернёмся в Чиангмай, в тихий уединённый домик, где по утрам за окном — только шелест листвы.

Об авторе. Меня зовут Даша. Живу между Россией, Азией и Европой, веду Telegram-канал @darydiss — там культурные наблюдения, разборы и эксперименты с AI. Заходите!