Лого vc.ru

«Из тысячи стартапов, родившихся на модной волне, выживает десять»

«Из тысячи стартапов, родившихся на модной волне, выживает десять»

Управляющий партнёр фонда Maxfield Capital Александр Туркот рассказал vc.ru об инвестициях в зарубежные проекты, слабостях российского рынка и будущем предпринимательства в стране.

В 2012 году Александр Туркот покинул пост директора ИТ-кластера «Сколково», чтобы вернуться в бизнес: уже через год вместе с партнёрами Олегом Кужиковым и Александром Лазаревым он основал инвестиционный фонд Maxfield Capital. Якорным инвестором нового фонда на $100 млн стали структуры бизнесмена и президента фонда «Сколково» Виктора Вексельберга.

Maxfield Capital должен был инвестировать в российские проекты, в частности, в выпускников «Сколково» и других российских институтов развития. Но из 25 проектов, которые фонд профинансировал за четыре года с момента своего основания, местное происхождение имеют только пять. За это время фонд с прибылью продал долю в пяти компаниях. В третьем квартале 2017 года Maxfield начинает привлекать капитал для создания второго фонда.

График путешествий Александра Туркота во многом определяется географией инвестиционного портфеля фонда: своё время почти в равных пропорциях он делит между Тель-Авивом, Нью-Йорком и Москвой.

В интервью vc.ru Туркот рассказал, почему его фонд, изначально ориентированный на Россию, инвестирует в основном в проекты за её пределами; в чём он видит преимущества и слабости российского рынка технологий, почему закончился поток идей из институтов развития и когда появится новое поколение отечественных ИТ-проектов.

vc.ru: в этом году вы собираете второй фонд Maxfield Capital. В нынешней экономической ситуации это сложно?

Это непросто. Нынешняя ситуация на рынке кардинально отличается от той, что была пять-семь лет назад. Тогда впервые появлялись российские фонды с хоть отчасти внятной стратегией и осознанным подходом к формированию портфеля. Мы собирали первый фонд в это же время (Maxfield Capital был запущен в 2013 году — vc.ru).

На дворе стояли «жирные» годы: нефть стоила $100, совершенно иными были и политическая, и макроэкономическая ситуация. Много надежд возлагалось на институты развития: «Роснано», «Сколково», РВК и другие, — они появлялись один за другим, и казалось, что вот-вот «расцветут все цветы».

Сегодня в России, пожалуй, нет олигарха или даже просто состоятельного человека, который бы не попытался поиграть в технологические инвестиции. Кто-то преуспел, как Алишер Усманов, кто-то — нет. Для стартаперов венчур тоже был модой, эдакой хипстерской штукой: вспомните бесконечные тусовки в Digital October, которые проходили чуть не каждую неделю и собирали по пять-шесть сотен участников.

Та эпоха закончилась. Люди, которым венчур казался способом заработать лёгкие деньги, вытянуть счастливый лотерейный билет, или те, кто просто поддался моде, отсеялись. Пена сошла — как среди инвесторов, так и среди предпринимателей.

Но этот период имел свои последствия: амплитуда «попробовал — не получилось» привела в том числе и к уменьшению общего количества денег на рынке. А деньги «на приключения» (игра слов на английском venture — adventure — vc.ru) стали давать по-другому.

Сегодня российский венчурный рынок переходит к более прагматичному подходу. На инвестиции смотрят как на системный и долгосрочный бизнес, который зарабатывает разумные деньги — 18-20% IRR (внутренняя норма доходности, которая показывает уровень отдачи от инвестиций — vc.ru) в год. Хотя это не отменяет надежды инвесторов на то, что где-то выскочит джекпот и удастся «срубить» миллиард.

А для стартапов хорошо или плохо, что денег на рынке стало меньше?

Это нормально. Российский венчурный рынок переболел всеми возможными болезнями роста, но в любой стране, которая только становится на этот путь, рынок проходит подобный начальный этап эволюционного развития. Сейчас началась специализация и профессионализация. И это, несомненно, хорошо.

Обилие денег на венчурном рынке не очень полезно. Это не рынок недвижимости, где большое количество средств позволяет продавцам и девелоперам больше строить и больше продавать. Для технологических проектов «шальные» деньги скорее вредны.

Когда предприниматель приходит на рынок с бизнесом, реальная цена которого $1 млн, а к нему стоит очередь инвесторов, готовых принять оценку в $10-15 млн, это здорово только на первый взгляд. Проходит первый этап, бизнес проедает деньги инвесторов — и на посевной стадии это нормально. Но через год проекту нужно поднимать новые инвестиции, а он его не стоит даже тех денег, в которые его оценили инвесторы. На следующем раунде он должен показать капитализацию в $15-20 млн, а её нет.

У компании есть нормальный жизненный цикл, и рост от раунда к раунду должен быть логичным. Это важно не только для инвесторов, но и для самих предпринимателей: размытие их долей должно происходить постепенно. Если основатель на ранней стадии продал 50% бизнеса, он рискует через полтора года увидеть себя в новом качестве — «сотрудником с бонусом» в размере 3-5% от опционного плана. Жаль, мало кто на начальном этапе просчитывает такую перспективу.

Подобный опыт приобретается только через пробы и ошибки. Если раньше все хотели быть балеринами и космонавтами, потом брокерами на бирже или сотрудниками нефтяных корпораций, то сейчас все хотят сделать свой стартап. Но нужно понимать, что успешный стартап чаще всего начинается с нескольких лет тяжелого, порой круглосуточного труда без возможности нормально общаться с семьей, и не очень сытого существования.

А с точки зрения привлечения инвестиций в фонд что-то поменялось?

Всё, что я сказал выше, касается и инвесторов. Подход «а давайте сейчас соберём денег, раскидаем пошире и будем сидеть, ждать, когда они нам принесут миллиард», не работает — все это поняли.

Повторюсь, «шальных» денег стало меньше. Но, с другой стороны — и мы это видим по инвесторам, которые к нам обращаются, — люди, которые заработали деньги долгим трудом на менеджерских позициях, хотят сохранить их и преумножить, рассматривая для этого новые инструменты.

Ещё два-три года назад существовало больше возможностей: были банковские депозиты — надежный способ зарабатывать 10-12% в год, можно было вложить деньги в недвижимость, которая и ренту приносила, и росла в цене, кто-то инвестировал в рынок акций.

Все эти инструменты сегодня практически не работают. Депозиты или бонды в российских банках приносят 2-4% годовых, а в мировых — если человек хочет защитить своих сбережения от валютных колебаний — и вовсе нулевую доходность. Недвижимость стала волатильной настолько, что непонятно, как в неё инвестировать. В результате люди стали искать альтернативные способы инвестировать свои деньги.

Но у этой ситуации есть свои плюсы. Если мы посмотрим на большие family-офисы (частная управляющая финансовыми активами компания — vc.ru) на Западе, они всегда диверсифицируют свой портфель: 30-40%, например, инвестируется в бонды, 20-30% в сырьевые активы — золото, платину, и только 10-15% в так называемые высокорисковые активы. Это и есть венчур: можно рискнуть и заработать много, а можно — мало, или совсем потерять деньги.

Средний класс предпринимателей, которые заработали какие-то деньги, так или иначе уже попробовал себя в роли ангелов-инвесторов: помогли с проектом брату, свату или племяннику. Люди потратили от нескольких десятков до сотен тысяч долларов, и, как правило, неудачно. Не все они потеряли деньги, но многие приобрели «чемодан без ручки» — проект, который непонятно как развивать дальше.

У этих людей сейчас появился интерес к работе с фондами, которые инвестируют системно, а не гадают в поисках удачного проекта. Помимо специализации и аналитической базы, фонды имеют профессиональные связи и понимание системы отношений на рынке. Конечно, везение в инвестициях — немаловажный фактор, но просчитать его нельзя, поэтому в первую очередь важен системный подход.

Общеизвестная статистика венчурных инвестиций примерно такова, что из десяти портфельных компаний три умрёт, ещё три, может быть, вернут свои деньги без особой прибыли; две-три заработают каждая по 200-300% — двукратно или троекратно окупят инвестиции. И только одна из десяти — если повезет — заработает в семь, десять или даже в сто раз больше первоначальных инвестиций и «сделает» фонд.

Но предугадать «на берегу», кто из них будет кем, конечно, нельзя. Инвестируя, ты рассчитываешь или надеешься, что все они будут суперуспешными звёздами.

Давайте всё-таки вернёмся к вопросу про сбор денег на ваш второй фонд. Что в новой ситуации поменялось для вас?

Сегодня сложнее собирать деньги не только потому что рынок поменялся. Второй фонд поднимать не менее сложно, чем первый. Это как прыжок с парашютом: прыгая впервые, ты не знаешь, что тебя ждет, а вот во второй раз — очень страшно. Зато если решишься на третий — считай, привык.

По формальным критериям мы начинающая управляющая компания. Поскольку у нас нет достаточной статистики экзитов (выходов из инвестиций — vc.ru), и результатов закрытия фонда (показатель, демонстрирующий насколько успешно команда фонда вкладывала деньги инвесторов — vc.ru), нам сложно рассчитывать на привлечение институциональных денег — пенсионных фондов, страховых компаний и так далее. В фокусе нашего внимания сегодня частные инвесторы: family-офисы, бизнес-ангелы.

Но у нас есть преимущество — географически диверсифицированный портфель проектов. Нам есть что показать местным инвесторам в Англии, Израиле и США.

В первом фонде у вас был якорный инвестор. Сейчас вы ищете большей независимости? Есть мнение, что если ты зависим от одного инвестора, то достаточно сложно заниматься инвестициями как бизнесом и добиться чего-то на глобальном уровне.

Мы независимы и всегда были такими. Первые год-полтора, когда любая наша инвестиция воспринималась как инвестиция family-office Вексельберга, мы посвятили построению самостоятельного бренда. Важно, что и сам Вексельберг не считал нас «каптивным» (зависимым от одного или нескольких инвесторов — vc.ru) фондом — для этих целей в США существует большой и успешный фонд CNTP, прекрасно справляющийся со своей задачей.

Проблема взаимоотношений с инвесторами фонда, конечно, существует. Чем менее крупный инвестор, чем меньше у него опыта — например, это недавний бизнес-ангел — тем меньше он ориентируется в процессе, больше нервничает и доставляет хлопот. То звонит в полночь «расскажи-покажи-давай компанию вызовем отчитываться», то вдруг острота проходит, и он исчезает на три-четыре месяца.

Понимания того, что это системная работа, у таких инвесторов меньше. Поэтому, наверное, если в фонде их много, работать сложнее. Никто не хочет иметь у себя сотню LP (limited partners, инвесторы фонда с миноритарными долями — vc.ru). На мой взгляд, оптимально иметь не больше 10-15 партнеров-инвесторов.

Я правильно вас поняла, что в новый фонд вы планируете привлечь инвесторов из разных стран? Зачем вам это нужно?

Обязательно. Стать международным фондом не только по портфелю, но и по составу инвесторов — наша цель в краткосрочной перспективе. Посмотрим, получится ли реализовать планы в полном объеме.

Пытаетесь «убежать» от российских денег?

Ну кто же бегает от денег! Российские проекты нам очень интересны. А то, что российские инвесторы сегодня внимательно смотрят на глобальные рынки — не секрет. Венчурные фонды — один из удобных и прозрачных инструментов, чтобы туда выйти.

Но инвестируете вы при этом в основном в зарубежные проекты. Почему?

Исторически целью нашего фонда были как раз инвестиции в российские проекты, помощь в их продвижении на глобальных рынках. Мы рассчитывали на системные «воронки» проектов, организованные институтами развития — такими, например, как «Сколково».

К сожалению, количество компаний, интересных для инвестиций, оказалось ниже ожидаемого. Фонд рос и развивался, нам нужно было куда-то вкладывать деньги, а проектов не хватало. Партнёры фонда изначально чувствовали себя вполне комфортно в разных юрисдикциях, поэтому начали искать проекты там.

Где-то мы начинали, и спустя какое-то время понимали, что не хотим там работать. В агротехническом сегменте внимательно смотрели на Испанию, проинвестировали в хорошую компанию Agroptima (в феврале 2015 года Maxfield лидировал в раунде финансирования на €700 тысяч — vc.ru).

Но постепенно работать стало некомфортно и им, и нам. Все инвесторы компании были испаноговорящими, каждый документ приходилось переводить для нас на английский. К тому же, оказалось, что для инвесторов из неевропейских стран в Испании довольно неудобное налоговое законодательство. Мы рассчитывали, что Испания станет для нас следующей точкой роста, но поняли, что ошибались, и через год вышли из проекта, заработав вполне достойный IRR — 70%.

А вот британский рынок для нас оказался комфортен, и Brexit (референдум о выходе Великобритании из Еврозоны, прошедший в июне 2016 года — vc.ru) нам даже помог. На волне паники мы закрыли ряд хороших сделок, и сейчас в Великобритании у Maxfield четыре компании, на подходе пятая.

Достаточно неожиданно Maxfield вышел в Австрию. Наши аналитики давно внимательно смотрели на технологические проекты в области финансовых сервисов. На конференции мы познакомились с основателями компании кредитования малого и среднего бизнеса Finnest (в декабре 2016 года Maxfield возглавил раунд инвестиций на $1 млн — vc.ru). Нам понравилась компания и сами предприниматели — взрослые ребята, никаких пионерских игр.

Австрия — маленькая страна, поэтому австрийские стартапы изначально направлены на внешний рынок. Finnest уже вышла в Словакию, сейчас в процессе выхода в Германию и Швейцарию, а до конца года рассчитываем привести их и в Россию.

Нам симпатичны скандинавские страны. Один стартап в Финляндии у нас уже есть, мы посматриваем на Швецию и Данию — ровно по той же причине, по которой смотрели на Австрию. Из-за ограниченности внутреннего рынка компании в этих странах сразу думают о международном развитии. При этом они не перегреты деньгами: скандинавские инвесторы, как правило, инвестируют на более поздних стадиях.

Несмотря на то, что в мировых рейтингах Maxfield находимся достаточно высоко (Туркот приводит в пример данные сервиса Mattermark, где Maxfield занимает 109 место в мире среди фондов, инвестирующих на стадии А. Российский фонд Runa Capital в этом же зачёте — на 363 месте, Flint Capital — на 581 — vc.ru), мы небольшой фонд, и нам сложно на равных конкурировать с игроками первого уровня, скажем, в Калифорнии. Переплачивать или довольствоваться проектами «второй свежести» нам не хочется, поэтому пытаемся продвигать свою уникальность, в том числе географическую.

В чём она заключается?

Каждый фонд должен предлагать что-то своё — и инвесторам, и, в первую очередь, стартапам. В дополнение к Москве у нас есть три «места силы» — Нью-Йорк, Лондон и Тель-Авив, — где мы ощущаем себя «своими». У нас есть связи, есть понимание среды, менталитета. Кроме доступа к качественным проектам, есть ещё и доступ к инвесторам, местным корпорациям и так далее.

Команда фонда Maxfield Capital, начало 2017 года

Зачем это нужно? Про США понятно — это крупнейший рынок, если тебя на нем нет, то ты не существуешь. Мы выбрали точкой присутствия Нью-Йорк, поскольку верим, что Восточный берег — от Бостона до Филадельфии — не менее качественный источник технологических проектов, чем Калифорния.

Израиль — StartUp Nation, конвейер проектов, востребованных во всем мире. Лондон — крупнейший европейский технологический хаб. И венчурная среда этих стран нас принимает, мы не ощущаем себя чужими, «каким-то русским фондом».

А вы считаете Maxfield русским фондом или фондом с русскими корнями?

Давайте не будем про корни: я родился и вырос в Ташкенте, уехал в 1990 году из Советского Союза, жил в Израиле и США, подолгу работал в Европе и Азии, в России живу и работаю последние десять лет. Какая разница, какие корни — важно, какие цветы и плоды. По этой причине Нью-Йорк или Израиль мне очень понятны: там за всеми тянутся какие-то корни.

В России мы видим ряд серьезных конкурентных преимуществ и используем их для усиления позиций фонда. Первое — кадровый резерв. Я всегда привожу этот пример: компания, которая подняла раунд А, должна вырасти из пяти человек до двадцати по щелчку пальцев. Если на сбор команды тратится полгода — это прямая дорога к провалу.

В Калифорнии кадры невероятно дороги, и постоянный дефицит специалистов. В Израиле инженеров тоже не хватает. А мы научились решать проблему подбора квалифицированных технических кадров для наших портфельных компаний с помощью российских инженеров. Отличный пример — компания RuBrain. Её основал Василий Воропаев, в прошлом создатель успешного ресурса Free-lance.ru (Fl.ru). Он переехал в Калифорнию и помогает своим клиентам там с подбором программистов в России, Белоруссии, Украине. Сейчас плотно работаем вместе.

Второе преимущество России — возможность организовать необходимое для любой начинающей компании первое рыночное внедрение, так называемый market traction. Это крайне существенный этап проекта, повышающий шансы на общий успех.

У крупных компаний — например, операторов Vodafon, Deutsche Telecom, AT&T — как правило, очень сложная процедура внедрения новых продуктов, у которых нет рыночного опыта. Мы стараемся «приземлить» наши зарубежные компании в российских корпорациях, чтобы здешний рынок стал для них «трамплином» для выхода в другие страны.

Вы не так давно говорили, что вам интересны Adtech или Agrotech, но из одной Agrotech-компании вы вышли, а из рекламных технологий, кажется, так никуда и не проинвестировали. Недавно, я знаю, вы интересовались космосом. На проекты из каких отраслей вы сейчас смотрите?

Писать на вывеске, что фонд направленно интересуется искусственным интеллектом или большими данными, или машинным обучением, — я перечисляю модные сегодня словосочетания, — мы не будем. В этих направлениях несётся шумная волна денег, проектов и предпринимателей, и отделить в этом потоке пену от качественных проектов очень сложно. А «пенки» — самые перспективные проекты — снимают top-tier фонды или большие корпорации.

Потом пена сходит — из тысячи стартапов, родившихся на модной волне, выживает десять. И вот на выживших можно смотреть. Анонсировать свою стратегию в том или ином направлении на следующие пять лет мне кажется бессмысленным — мир технологий меняется слишком быстро.

Взгляните хотя бы на последние пять лет. В моем понимании, когда домохозяйки обсуждают биткоин, инвестировать в него уже поздновато. Либо, наоборот, стоит подождать, пока пройдет массовый ажиотаж.

Совсем недавно все говорили про геолокационные сервисы — Foursquare и его клоны — где они теперь? Потом заговорили про «облачные» вычисления и SaaS (программное обеспечение «по запросу», когда обработка операций происходит удаленно, в «облаке» - vc.ru). Теперь волна сошла на нет, осталось только настоящее, успешное. У нас есть проекты по модели SaaS — Jelastic, например.

Недавно проинвестировали в ИИ-проект бывшего гендиректора Lingualeo и бывшего вице-президента Evernote Дмитрия Ставиского. Это Edwin — чатбот для изучения языка, в первую очередь, английского (осенью 2016 года Maxfield вложился в компанию вместе с американским фондом General Catalyst, размер сделки не раскрывался — vc.ru). В январе-феврале Edwin представил продукт и сейчас он хорошо растёт в Южной Корее и странах Латинской Америки.

А как вы определяете перспективные для вас отрасли?

Аналитическая группа фонда регулярно проводит так называемые «спринты»: берётся узкий индустриальный сегмент, например, логистика, управление недвижимостью, eHealth, фудтех, «интернет вещей», и на него обращается взгляд «сверху». У нас есть доступ к базам данных, к отчётам — мы смотрим, сколько на этом направлении за последние пару лет совершено сделок, на какие суммы, в каких раундах, сколько было выходов. Определяем тренд и потенциальный размер рынка.

Дальше составляем шорт-лист интересующих нас компаний, которые год назад прошли через очередной раунд. С большой долей вероятности в ближайшее время они будут поднимать следующий. К таким приходим сами. Мы активны на рынке, и через одно-два рукопожатия практически всегда можем выйти на основателей компании. Если нет — инициируем телефонный разговор или встречу, рассказываем, что наш фонд может предложить.

Каждый год осенью один из самых влиятельных фондов Кремниевой долины Kleiner Perkins выпускает отчёт с прогнозом 20-30 трендов на будущий год. Но если вы посмотрите эти отчёты ретроактивно — я проделал такое упражнение — поймёте, что в 30-40% случаев они говорят крайне очевидные вещи, а в остальном довольно часто ошибаются.

Так что какими будут направления приоритетных инвестиций для второго фонда, я пока сказать не готов. Мы соберём его к концу года и сядем думать, анализировать, проверять информацию.

Существует мнение, что сейчас выгоднее инвестировать в офлайн-бизнес. Вы сами недавно вместе с ресторатором Дмитрием Борисовым (совладелец ресторанов «Маяк», «Жан-Жак» и других) открыли ресторан в Тель-Авиве.

В первую очередь я против дилетантства — будь то ИТ-проекты или рестораны. Сам я по образованию инженер, много лет проработал в области высоких технологий, и, смею надеяться, в этом неплохо разбираюсь. В ресторанах — нет.

Но мне давно хотелось найти в Тель-Авиве заведение, где можно будет отдыхать так, как мы любим — долгие застолья с длинными разговорами. Такого ресторана не находилось, пришлось открывать свой (смеётся). Но без профессионального ресторатора в лице Борисова и партнёров этой инвестиции скорее всего не случилось бы.

Мой подход к инвестициям таков: если ты разбираешься в какой-то отрасли, имеешь в ней практический опыт, инвестируй в проекты, имеющие к ней отношение. Умеешь хорошо делать кирпичи — не бросай это дело, не продавай кирпичный завод, чтобы начать заниматься футбольной командой, в управлении которой ты ничего не понимаешь.

Возвращаясь к вашему вопросу. Высокие технологии не надо непременно отождествлять с интернет-проектами. Есть три направления, которые не просто перспективны как бизнес, но будут двигателями цивилизации: это ИТ-технологии в любом виде, это альтернативная энергетика, и, конечно же, это биотехнологии. Все они так или иначе связаны с информационными технологиями. Поэтому мы с особым интересом смотрим на проекты на стыке индустрий и очень верим в их будущее.

Нас читают предприниматели, которые, возможно, придут завтра к вам в фонд за деньгами. С какими идеями и проектами стоит к вам идти?

Важно понимать, что идеи сегодня практически ничего не стоят, особенно если это бизнес-идея, не поддержанная серьезной научно-исследовательской работой или не построенная на уникальном технологическом преимуществе.

К нам можно приходить с любыми проектами, отвечающими базовым критериям: если у вас не просто идея, а работающий продукт; если проект растёт с точки зрения базовых метрик — продаж, числа пользователей и так далее; если у компании есть амбиции выхода на глобальный рынок.

Мы готовы разговаривать, смотреть и помогать всем, чем можем. Важнейший фактор помимо самого продукта — кто его делает. Профессиональная, мотивированная, амбициозная команда — главный критерий нашего выбора.

Вы имеете в виду какие-то качества, которыми должны обладать предприниматели?

Это должны быть энтузиасты, люди с горящими глазами. Мы стараемся им объяснить, что на несколько лет они попадут в кабалу к самим себе. То есть пытаемся отговорить (смеётся).

Объясняем, что надо будет не сломаться, не сдаться, продолжать «долбить». Это завидное качество, кстати, очень присуще израильтянам. Они упрямо и настойчиво будут «копать песок и пилить камни», чтобы построить что-то.

Есть мнение, что в Израиле сложно найти по-настоящему ценные проекты: вам могут продать ничего не стоящую идею и вы даже этого не поймёте. Как вы справляетесь с мастерством самопрезентации израильских предпринимателей?

Три-четыре года назад у всех было ощущение, что Израиль — страна молока и мёда в этом смысле: воткнул палку, и она зацвела, а ты знай собирай урожай, стриги миллиардные купоны. Даже появился отдельный сегмент рынка — посредничество при продаже израильских стартапов российским инвесторам.

Нет ни одного фонда и даже системного бизнес-ангела, который не попытался бы инвестировать в Израиль. Но успешных вложений при этом ненамного больше, чем на рынке других стран.

Я сам израильтянин и патриот этой страны, поэтому от меня не обидно прозвучит утверждение, что Израиль во многом — деревня, и не очень большая. Так что когда со стороны приходят люди с большими деньгами и желанием эти деньги во что-то вложить — радушные местные жители готовы сделать всё, чтобы удовлетворить желание гостей.

Мы же приходим туда иначе: я «здешний», живу в стране почти тридцать лет, здесь выросли мои дети. Со мной ведут дела не как с иностранцем. В этом преимущество «деревни»: здесь очень многое значит репутация, связи и количество общих знакомых. Как говорится, чтобы работать на глобальном уровне, нужно быть локальным. В каждой стране, это касается не только Израиля, важно быть «своим», хорошо вписываться в окружающую среду.

Вы ещё в начале нашего разговора сказали, что «Сколково» в момент появления «сняло сливки» проектов, а новые появляются медленно. Что должно произойти, чтобы они начали появляться — подрасти следующее поколение предпринимателей?

Новое поколение предпринимателей уже приходит. Но и нынешние должны пройти некоторый эволюционный цикл. Первый проект и первое вложение не обязаны быть удачными. Нужно браться за новое дело.

Это, кстати, большая психологическая проблема: начать после неудачи. На Западе, например, есть понятие «серийного предпринимательства»: первый, второй, четвёртый проект потерпели неудачу, а пятый взлетел. Так родились компании PayPal, Tesla, Evernote и многие другие. На Западе понимают, что все предыдущие попытки, даже неудачные — это бесценный опыт. В России же, к сожалению, если с первого раза не получилось — клеймо лузера тебе гарантировано.

А вы считаете, стоит давать второй шанс?

Конечно. Боязнь ошибки — это психологический барьер, он преодолим. Надо спокойнее относиться к неудачам, видеть в них трапмлин для следующих успехов.

>давайте не будем про корни
>я сам израильтянин и патриот этой страны
))

0

На одном дыхании, но мужик "вхож"...

Прямой эфир
Компания отказалась от email
в пользу общения при помощи мемов
Подписаться на push-уведомления