Рассольников – Нео-достоевщина после падения мордой в лужу

Гноеславский, пьяный в драбадан, в хлам, в пизду и даже чуть-чуть в Ницше, шёл домой по февральской Верхнепупыринской мизансцене. Воздух был такой вязкий, будто его кто-то жевал и сплюнул обратно в город. Он нёс в себе флягу с самогоном, где-то внутри ползали мысли о любви и невыплаченном кредите, но всё это стало неважным, когда он шмякнулся лицом в лужу, как будто это был сакральный акт возвращения в первородную утробу.

Но лужа оказалась порталом.

Сначала была тишина, потом — гудение, как будто кто-то на полэтажом выше срал и одновременно размышлял о Канте. Водяные струи стали закручиваться, и Гноеславского потянуло в воронку. Он выругался (скорее рефлекторно), зацепился за обрывок газетной философии, но не помогло: его выплюнуло в унитаз.

И не просто в унитаз — а в кафельный, просмердевшийся санузел героя алко-драмы.

На крышке унитаза сидел человек в пальто и с лицом, как у Ерофеева после бодуна, только глаза — как у Раскольникова в момент, когда он понял, что забыл топор в подъезде. Мужик читал каталог советских вин, вырывая страницы, чтобы подтираться.

— Здрасьте, — сказал Гноеславский, выбираясь из унитаза как амфибия, обильно матерясь. — А, ты, — вздохнул человек, — из Лужецкого сектора?.. Я знал, что ты явишься. Здесь всё так приходит — через жопу. — Кто ты, мать твою?! — Я Рассольников. Я убил поросёнка ради смысла жизни, но сварил его — ради закуски. Достоевский тобой интересовался.

Они сели на край ванны и начали говорить. О бессилии разума перед перегаром. О том, почему Бахуса никто не любит, но все зовут. О том, как человек, пережрав пельменей, способен увидеть лицо Бога в пятне на потолке общаги.

— Ты знаешь, — сказал Рассольников, вытирая губы журналом “Наука и Жизнь”, — философия без алкоголя — это как борщ без свёклы. Пресно, пусто и невозможно объяснить, почему тебя тошнит от бытия.

— Слушай, — Гноеславский достал из кармана пробку от шампанского 1973 года, — давай выпьем за то, чтобы всё это оказалось сном. — Поздно, — ответил тот. — Ты уже в литературе.

И где-то далеко, в реальности, стоял мокрый дворник и смотрел на пустую лужу, бормоча:

— А ведь только что здесь кто-то лежал, и вроде даже спорил с унитазом...