Цель и средства. От Макиавелли до Сартра

Дисклеймер: небольшой исторический экскурс в историю вопроса, попытка взглянуть за высокий забор этики принятия решения, стоя на плечах гигантов.

Почти каждый значимый выбор начинается с ощущения безусловности. Пока цель далека, она кажется очевидной и не требует объяснений - ради неё легко соглашаться, уступать, закрывать глаза, откладывая внутренние сомнения на потом. Но по мере сближения становится заметно: путь к цели незаметно меняет того, кто по нему идёт, и однажды возникает не столько вопрос, сколько тихое ощущение, от которого невозможно отмахнуться - оправдывает ли желаемое то, кем приходится становиться, чтобы это желаемое удержать?

Во времена средневековья, с лёгкой руки Никколо Макиавелли, этот вопрос решался без колебаний. Политическая реальность требовала эффективности, а не нравственной чистоты. Жизнь мыслилась как шахматная доска, где фигуры совершают ходы ради победы, а не ради собственной морали. Средства - всего лишь инструменты. Плохие, хорошие, грубые или изящные - неважно. Если ведут к цели, значит оправданы. Чем громче звучала цель, тем тише становились сомнения относительно пути к ней - особенно в начале, когда уверенность ещё согревает и не требует объяснений.

После этой грубой уверенности в праве цели на всё возникает первая попытка её смягчить. В эпоху Просвещения, у мыслителей вроде Вольтера, появляется надежда, что разум способен обуздать жёсткость власти и придать целям человеческое измерение. Вольтер не отрицает саму логику цели, но настаивает на том, что она должна проходить через скепсис, иронию и здравый смысл. Цель ещё допускается, но впервые возникает ощущение, что она обязана объясняться перед человеком - и это ощущение уже не столько логическое, сколько внутреннее, почти интуитивное.

Со временем и этой меры оказалось недостаточно. Мир, в котором всех обязывают бросать себя в топку «великой цели», вдруг стал напоминать печь, давно забывшую, ради чего она вообще горит - будь то государство, идея или чувство, когда-то казавшееся безусловным. Мыслители Нового времени всё яснее видели опасность логики, в которой человеку отводится роль материала. Если считать допустимым любое средство, достаточно подменить цель - и оправдается уже всё. В этот момент философия впервые совпала с внутренним дискомфортом: с ощущением, что что-то важное теряется, хотя внешне всё ещё выглядит оправданным.

Эта тревога получила строгую формулировку у Иммануила Канта. Он провёл чёткую границу: человек не может быть средством - ни для государства, ни для прогресса, ни для чужого счастья. Но за этой жёсткостью стояло не холодное правило, а попытка защитить хрупкое человеческое пространство, где действие ещё не разрывает связь человека с самим собой. И тогда внимание окончательно сместилось: важен не образ будущего, а форма, которую принимает действие сейчас - и то, кем приходится становиться, чтобы это будущее удержать. Не то, что мы надеемся получить, а то, что постепенно стирается внутри по дороге.

В XIX веке это напряжение стало центральным. От веры в исторический прогресс до утилитарных расчётов пользы мысль всё ещё пыталась примирить цель и средство, но всё яснее ощущала цену такого примирения. Цель может быть покрыта золотой стружкой, но, если к ней ведёт тропа, напоминающая канализационную трубу, запах всё-таки останется - и именно на идущем. Средство перестало быть технической функцией и стало характеристикой самого человека - вместе с усталостью, сомнением и внутренним трением.

В XX веке сомнение стало радикальным. После опыта тоталитарных идеологий мыслители вроде Ханны Арендт показали: цель может оказаться миражом, конструкцией из страха, привычек и коллективного самообмана. Великие идеи не исчезают, но перестают согревать. Цель подвижная и ускользающая, тогда как средство - действие здесь и сейчас - фиксирует человека в реальности куда жёстче, чем любая формулировка «ради чего». Философский вектор окончательно сместился от внешней целесообразности к внутренней ответственности: от расчёта - к совести, от сияющего «потом» - к тяжёлому «сейчас», где уже невозможно не чувствовать.

И тогда исчезла сама идея оправдания. В экзистенциализме, прежде всего у Жана-Поля Сартра, цель больше не может оправдывать средство - просто потому, что оправдание больше не заглушает внутренний отклик. Есть только человек и его поступок. Человек не движется к цели - он становится тем, кто делает шаг. И иногда этот шаг оказывается шагом в сторону не потому, что цель плоха, а потому что цена за неё начинает ощущаться слишком ясно. Любое действие, совершённое «ради чего-то», формирует человека раньше, чем приближает его к желаемому будущему.

Так вопрос, начинавшийся как политическая хитрость, прошёл путь от макиавеллистской эффективности через просветительское смягчение, моральный запрет, историческое сомнение и экзистенциальный разрыв к простому выводу: человек - это его средства. Не обещания, не мечты, не ожидаемый успех, а тот конкретный способ, которым он идёт по своему пути - даже если этот путь в какой-то момент перестаёт совпадать с чужими ожиданиями.

Цель исчезает.

Средства остаются.

А вместе с ними - и ты.

***

Kirill Greennov

Москва

21.12.25