trip-повести Игоря Гулина
«За два трипа мы с машей придумали два названия: «прореха рильке» и «пурпурный фунфырик», - сообщает герой одной из повестей этой книги, а в ней их целых три! Ясное дело, что «влипаро» и «потненькое бридо» в «Трех повестях» Игоря Гулина не придумывают, поскольку все уже придумано до нас, но, кроме терминов московского концептуализма, осталось еще немало (и не менее) интересных вещей. Например, скорость, с которой все это придумывалось. Не успеваешь спрашивать, проживалось ли (или хотя бы пережевывалось)? «Где есть ритм, там есть сюжет», - заявляет автор, и значит, погнали.
Аннотация сразу и честно предупреждает, что данная книга чуть ли не палимпсест, созданный поверх столетней истории. Вот так вот снимешь декалькомани, а там такой нарратив, что не оторваться. Ведь это очень личное письмо, и именно - эпистолярное произведение, отсылающее к книге Виктора Шкловского «Zoo, или Письма не о любви» (1926). «Сто лет спустя после того, как Виктор Шкловский решал свою судьбу в тенистых павильонах Берлинского зоопарка, - продолжает аннотация, - новый голос в схожих обстоятельствах задает себе и нам схожие вопросы: Любит? Не любит? Поднимать ли руки и сдаваться? Продолжать ли путь, и куда?» Сто лет назад, продолжим, Шкловский, как известно, вернулся в СССР после бегства в Европу. Автор повестей поступил так же, поэтому «поднимать руки и сдаваться», наверное, не надо. Хоть и не Михаил Новиков, писавший об автомобильных гонках так, что бизнес-газету, где он печатался, только из-за этого и читали, но все равно – рецензии Гулина в том же «Коммерсанте» тоже бывают интересны. А сообщения в его «Трех повестях» и вовсе случаются важные. Например, о том, что «здесь, в европейских столицах, нет бродячих собак, но можно гладить шмелей», или что «в ереване — самый нежный на свете сталинизм»,
Таким образом, это исключительно авторское письмо, которое, добавим, к тому же весьма креативно. Автор выстраивает свой стремительный стиль по законам берлинской прозы упомянутого классика формализма. Только уже не в формалистском регистре, а с вышеупомянутой скоростью гонзо-прозы: «Ты оделась в одежды веселия, намастилась миром и подняла ставки. не знаю, выдержал ли я испытание. позже пришлось нажраться и спорить с кириллом про сталина и серенко. теперь я лежу в похмелосе в шатре на улице павла. лежу на полу, и головы на мне нет». Кстати, кроме Берлина, здесь еще и Париж («логики в моих перемещениях нет – как в сыре», - успокаивают нас).
А так, конечно, все приметы стиля, а также перекличка времен, имен и вещей на месте. У Шкловского: «Весь мой нехитрый багаж: шесть рубашек (три у меня, три в стирке), желтые сапоги, по ошибке начищенные черной ваксой, и синие старые брюки, на которых я тщетно пытался нагладить складку». У Гулина: «Из поездки я привез два каштана (к слову о деревьях), бутылку джина с изображением джекалопа, он же — вольпертингер (к слову о заях), купленные в трипе маникюрные ножницы (без маши и марьяны я тут бы не справился), сборник любимых стихов дилана томаса (о томасе — позже), открытку с мертвым христом антонелло да мессины (очень похож на редона)».
Наверное, занятно было бы то и дело сравнивать меню обоих авторов, а также рецептуру дня, лектуру будней и прочий прейскурант влюбленных. У Шкловского найдете сами, а у Гулина, опять-таки, такое: «Квир-манифест, свидетельство о браке, меню ресторана, фрагменты, вырезанные праведной леволиберальной цензурой, другое: я жадно потребляю эти потенции». (Правда, во второй повести герой сообщает: «вернувшись из берлина, я решил, что надо жить налегке, и сразу купил собрание сочинений цветаевой»).
В целом получается такой симпатичный литературный междусобойчик. В нем понамешано много чего – и личного, и чужого, и прочитанного (и пережеванного, напомним), как Тора или маковый торт, от которого блюет и автор, и его визави. А что такого? «Товарищи овощи — название для русского романа. вообще-то это верочкина шутка, но мне она так понравилась, что я решил — будет моя», - то и дело сообщают нам о милых заимствованиях. Главное, сообщить. То же самое случилось и с «Zoo» Шкловского, легшего в основу и т.п. «Оксана тогда сказала: ты напиши в поездке свой собственный «цоо». меня беспокоит, что выйдет косплей, а то, что я взял в героини тебя, делает это уж вовсе пародией». В результате, и свежо, и хорошо. Как розы в гробу, вы правы.
И вообще, здесь все так литературно. Шагу нельзя ступить, чтобы не упереться в Юлию Кисину, которая готова каждый раз кинуть стулом в героя, когда он говорит «Беньямин», и поэтому (уже в Париже) он меняет регистр, и уже Маша из третьей повести «Ощипанные глаза» предлагает: «Будь как перек». Но наш герой – «улитинец и бланшист», как он заявляет (Улитин и Бланшо как иконы стиля), при чем здесь Жорж Перек? Ах, да, «УЛИПО», союз писателей и математиков (как Улитин?). Как бы там ни было, «это не берлин, тут так не принято», напоминают нам, и поэтому чуть помедленнее, пони.
На самом деле, вышла не пародия, а занимательный, повторимся, палимпсест. Автор строчит по лекалам Шкловского свою судьбу, а раскрашивает получившиеся картинки личными акриловыми (или какими там? анилиновыми?) историями. И никого не слушает, иногда даже любимую. «Глеб сказал, высыпь весь мефедрон в унитаз, иначе тебе пизда. наркотики отвлекли меня от тебя, и мне почти похуй, что ты пропала». То есть, строчит, пишет и машет бодро, бегло, нагло, как Бендер на пароходе. Вот одно, наиболее связное. «Пару лет назад ваня болдырев рассказал тамильскому гегельянцу, что немецкое рот — это русское рот; тамилец написал об этом в своем романе о любви и каннибализме, ваня прочел его, пересказал мне, а я сразу понял, что запишу это, запустив еще один оборот карусельки рекурсии. с того разговора я стал читать твои ногти. Последний раз они были красные».
Как видим, автор рассыпается мелким бесом, то есть, бисером, и не хочется при этом казаться свиньей, для которой он насыпает уже широким жестом. Этаким маяковским «Нате!» «Несчастливую страсть можно спародировать прямо в процессе, тогда потеряется тяжесть, останется жест», - подтверждает он. Или красивое, латентное, кружевное письмо, с кучей любовных подробностей, с мелкой писательской моторикой и бесчисленным множеством скрытых и откровенных цитат. Настоящая, своя-чужая жизнь: «Так у бахтина: автор находит в себе героя, судит его и вязкая муть самоанализа переходит в литературу». То есть, в метапрозу, но и здесь наш герой начеку, помня, что «если не будет события, я утону в этом мета. нужно хоть что-то».
Во второй повести автор притормаживает, заявляя в конце: «я затаился и жду, пока меня настигнет сюжет. я поставил себе запрет на обгон». Вряд ли это возможно в такой «контекстуальной» и «мнимой» прозе (раньше говорили «орнаментальной», а еще раньше – «маньеристской»). Если в предыдущей повести перед нами обнажили прием (как у Шкловского), заодно обнажив героиню (как она утверждает), то в остальных случаях (повестях) мы имеем дело с обратным наложением декалькомани на действие. Автор (даже не спеша) описывает его, создавая сюжет, но не проживает в действительности. Вот почему это бессюжетная проза, фабула которой - «уехал-приехал», «дала-не дала» и прочая реальность, а вместо сюжета – его след, дыхание, бабочки в животе. «Я тематизирую собственное инцельство, стану поднебесным русского автофикшена», - сообщает герой третьей повести.
В конце герой все портит. Рассказывает о каких-то «задачах всей этой прозы», о «моем методе»… Нет бы послушать Олю, которая сказала: «Ты всю жизнь дрочишь на неизъяснимость, провалы коммуникации». А потом уже и сам автор публикует «Комментарий к трем повестям», в котором спохватывается, мол, «политическая линия «трех повестей», похоже, требует комментария. А в самих повестях нельзя было про это? Только «про это» можно? Или тогда еще не было «того», а после появилось и стало «требовать»? В принципе, никаких комментариев можно не читать (вот никаких и не читайте, подсказывают), а во-вторых, неизвестно, кто их вообще написал.
В любом случае, читать это не надоедает, даже если ничего не соображаешь в отношениях, которые постепенно (не)складываются в роман. То есть, ясно, что ничего не понятно, но разве не этого и следовало ожидать от влюбленного трикстера? «Само существование шифра придает бреду истории смысл, - разъясняют нам, - понимать его необязательно».