«Хруст вечности над Свислочью»

Иллюстрация 1: Проспект Независимости, Минск.

Акварельный рисунок с приглушенными, словно выцветшими тонами. Широкий проспект залит странным безветренным светом. Троллейбусы, машины и прохожие замерли не в движении, а в неестественной ступоре. Воздух кажется густым, как кисель. Вдалеке, над куполом Красного костела, горизонт начинает подрагивать, будто марево над раскаленным асфальтом.

Это началось не с грохота, а с тишины. Самой страшной тишины, какую только можно представить в сердце вечно спешащего Минска. Исчез шорох шин, смолк перезвон трамвая на площади Змитрока Бядули, замерло даже едва уловимое гудение проводов. Мир словно поставили на паузу, выключив звуковую дорожку.

А потом небо над рекой Свислочью, там, где она огибает Троицкое предместье, прохудилось. Не было взрыва, не было вспышки — просто кусок реальности истончился до прозрачной пленки, и сквозь эту дыру дохнуло пустотой. Пустотой, которая имела запах — запах старой, пересохшей штукатурки и несвежих газет.

Иллюстрация 2: Набережная Свислочи, вид на Верхний город.

Графическая черно-белая зарисовка тушью. Вода в реке выглядит твердой, как черное стекло. Из разрыва в пространстве над водой выкатываются объекты, похожие на огромные перекати-поле, но состоящие из рваных острых осколков. От каждого объекта тянется шлейф крошева — словно сама материя мира осыпается за ними сахарной пудрой.

Лангольеры не летели — они катились. Огромные, лохматые сгустки небытия, усеянные не зубами в привычном понимании, а вращающимися, жадными жерновами. Первым исчез флигель старинного здания на улице Кирилла и Мефодия. Не разрушился, не упал — он просто перестал быть. Там, где только что красовалась лепнина и вековая кладка, осталась идеально ровная пустота, окаймленная слабым, как помехи на старом телевизоре, свечением.

Одно из созданий, самое прожорливое, лениво скатилось по склону холма к мемориалу «Яма». Его вращающаяся пасть вгрызлась не в бетон и гранит, а во время, заключенное в этом месте. На секунду воздух наполнился эхом шагов, идущих в никуда, обрывками невысказанной молитвы на идише и белорусском — и все это с хрустом всосалось в утробу чудовища. Аллея праведников стала на два метра короче, и никто уже не вспомнил бы, что росло на этом клочке земли.

Иллюстрация 3: Беловежская пуща, сумерки.

Цифровая живопись в холодных оттенках синего и серого. Вековые дубы, похожие на исполинские скелеты, окутаны туманом. Сквозь стволы пробивается неестественное багровое свечение от приближающихся Лангольеров. На переднем плане — огромный зубр, не замерший, а окаменевший, с выражением древнего, животного ужаса в единственном видимом глазу.

К утру дыры во времени появились и над Беловежской пущей. Здесь, где возраст деревьев исчисляется столетиями, а мох помнит шаги королей Речи Посполитой, трапеза Лангольеров была пиршеством гурманов. Они не трогали живую зелень листьев — она принадлежала настоящему. Но вот труху под корнями, сгнившие стволы-великаны, упавшие еще при Ягеллонах, они пожирали с упоением. Лес редел на глазах, но не вырубался, а словно проваливался в небытие. Вместе с палой листвой исчезали и звуки прошлого: шепот партизанских отрядов, скрип телег контрабандистов, тяжелая поступь последнего дикого тура. Пуща молодела неестественно, стремительно превращаясь в обычный молодой лесок без памяти и величия.

В Гродно Лангольеры прошлись по улочкам старого города, и на месте брусчатки, помнившей стук копыт наполеоновской кавалерии, осталась идеально гладкая, стерильная пустошь, как свежеотформатированный жесткий диск.

Иллюстрация 4: Закат над Мирским замком.

Масляная пастель, мрачная и торжественная. Замок освещен последними лучами уходящего солнца. На переднем плане, в озере, отражаются не башни замка, а огромные черные круги, затягивающие небо. По воде идет рябь, словно от вибрации.

Но аппетит этих существ оказался избирателен. Они жадно пожирали хроники войн, пыль архивов и горечь старых обид. Там, где прошлое было пропитано кровью и слезами, они насыщались быстрее всего. Ученые, забаррикадировавшиеся в Национальной библиотеке (её зеркальные окна, к счастью, отражали хищников, путая их траекторию), успели выдвинуть страшную догадку: Лангольеры не разрушают материю, они пожирают время, в котором больше нет живого настоящего. Остановившееся, отжившее, мертвое.

И когда последний из пожирателей, урча, втянулся в брешь над Полесскими болотами, мир вновь наполнился звуками. Взревели моторы на проспекте, закричали дети на Горбатом мосту, зазвонили колокола Свято-Духова собора.

Беларусь осталась на месте. Но кое-что исчезло безвозвратно. В пуще стало светлее и тише. В старых замках — меньше сквозняков из подземелий. А главное — люди вдруг обнаружили, что помнят даты и события, но чувство ноющей, вековой тоски, висевшее над этой землей испокон веков, словно бы притупилось. Его сгрызли. Вместе с пылью.

Только над Свислочью еще долго пахло озоном и старыми газетами. И никто не мог вспомнить название того переулка, что исчез возле Ратуши. Просто потому, что его больше никогда и не было.