Я утоплю вас в своей нежности. Часть 4. Опознание.
В этой реплике я услышал сочувствие. И на том спасибо. Вызванный Здоровяк, не удивившись моему виду, отвел меня в «собачник», где уже сидел какой-то неврастенический парень, и так же молча запер за мной дверь. Я сел на лавку, закрыл глаза. Тело наконец расслабилось. Страх отступил, стало легче, но ясность не проявилась.
К тому же этот псих яростно ходил взад-вперед, не переставая ругать ментов, периодически кидаясь на дверь и колошматя по ней руками и ногами. Дежурные внимания на него не обращали и беспечно занимались своей рутиной. Их собирали на вызов, перенаправляли, требовали отчеты, заставляли писать объяснительные. Такие персонажи, как мой теперешний сосед, для них не редкость, и всерьез долбежку в двери и крики никто из них уже не воспринимал.
— Есть курить-то? — решил наладить со мной контакт коллега по несчастью. — Есть, но пара штук всего! — зло ответил я, не желая делиться с ним. — Давай покурим, мне принесут сейчас. Моя должна подойти, она знает, что я здесь! Точняк сейчас подтянется, — заканючил сосед.
У меня не осталось сил противостоять ещё и ему, и я протянул ему одну из двух сигарет, сам взял последнюю. Закурили. Он немного успокоился, присел. — За что тебя? — больше для проформы, чем из интереса, спросил он.
Понимая, что рано или поздно придется рассказывать свою историю, я подумал: можно начать сейчас. Тогда я считал, что по прошествии времени, из-за частых повторений, притупятся переживания и я смогу легко, может быть, даже с иронией, отстраненно живописать события этого дня. Но я жестоко ошибался. Каждый раз, с каждым новым собеседником, каждым новым повтором я не просто вспоминал всё заново — я проживал этот день с нуля.
Сейчас же я нехотя обрисовал свою ситуацию первому слушателю. — К ребенку кто-то приставал в парадной. Меня, бухого, взяли и крутят на это. Собеседник оживился. — Изнасиловали? — Нет. Вроде нет. Менты мне не говорят, что там произошло. Я так, по обрывочным фразам составляю. — Плохо дело, — покачал головой собеседник. — А ты откуда здесь взялся? — Гонишь, что ли?! — психанул я. — Я тридцать лет тут живу, в пяти минутах ходьбы от Новгородской, где взяли. — Я сам-то с Новаторов. Здесь подруга живёт. Тебе надо что-то делать, иначе упакуют надолго! — анализировал сосед. — Что делать?! — Да хрен его знает! Я про себя-то не знаю... А тут ты вопросы задаёшь, — перевернул разговор на 180 собеседник.
Я понял: мало толку слушать советы такого умника, и, отвалившись на «шубу», закрыл глаза. Затылок и я больше думали об удобстве, чем расслаблялись. «Шуба» резала кожу и мешала. Натянув на голову плотную куртку (подарок одной моей страстной привязанности с рынка), я более спокойно облокотился, вытянул ноги и закрыл глаза. Но не тут-то было!
— Пидарасы, у меня на днях приступ был! Мне в больницу надо, у меня врождённый порок сердца! Сейчас кинусь здесь — заебётесь откачивать! Ты что, не слышишь, дьявол жирный?! — бросался мой сокамерник.
Какой тут отдых? Он колотил в дверь руками и ногами, не останавливаясь ни на секунду, изощрённо посыпая оскорблениями флегматично болтающихся по дежурной части ментов. Наконец минут через десять его вопли возымели действие на сотрудников, и к нашей двери подошел мой знакомый Здоровяк. Встал, равнодушно наблюдая через грязное оргстекло двери за моим соседом. А тот не унимался ни на секунду.
Тогда Здоровяк медленно открыл дверь камеры. Установилась тишина. Мент медленно подошел к соседу. Я уже понял, что будет происходить дальше, и инстинктивно подобрал ноги. Резко, по очереди, правой-левой он всадил ему две четкие затрещины. Сосед молча рухнул. Здоровяк с непроницаемым лицом посмотрел на него и медленно вышел.
Когда он ушёл, сосед, усевшись рядом, ничуть не сломленный затрещинами, подытожил: — Ладно, сейчас главное дождаться бандяк от моей. А потом можно опять им кровь сворачивать.
Я был уже благодарен судьбе за его появление. Наблюдая за ним, я волей-неволей отвлекался и забывал о своём. Но тем жёстче было отрезвление, когда сосед замолкал и вновь накатывал ужас и неясность впереди. Начинался мандраж. Я с нетерпением ждал очередного прорыва соседа. Наконец-то! Он повис на двери и принялся орать: — Пропустите, суки! Маша, я здесь! — И уже мне: — Приехала.
Я поднялся посмотреть на «декабристку». За толстыми спинами ментов отчаянно жестикулировала вполне симпатичная и ухоженная девушка. Еще какое-то время длились препирательства, но соседу был передан долгожданный пакет. Нёбо, язык и горло так высохли, что холодная кола просто прокалывала сухость иголками холодных пузырьков. Перекусили. Распечатали пачку «Петра» и закурили. Сытость немного сняла напряжение, и мне даже начало казаться, что где-то маячит возможный исход.
— Ладно. Я немного сигарет с собой возьму, пакет тебе оставлю. Ты сейчас не вписывайся — у меня своё, — огорошил меня сосед и вновь направился к дверям.
Следующая истерика подзатянулась — менты вообще не реагировали на его крики. Правда, через двадцать минут к камере подошел Здоровяк в компании с молодым склизким усачом (из тех, которых постоянно шпыняют в школе) и молча открыл дверь. Одновременно прямыми ударами ног они забили соседа под скамейку и стали с наслаждением всаживать в него крепкие носы своих «хайкингов». Поначалу скандалист орал, через пять минут он лишь хрипел. Я не выдержал: — Вы убьёте его! — Завали ебало, насильник, — не поворачиваясь ко мне, кинул усатый.
И я... заткнулся. Потому что это определение задавило во мне остатки личности. Однако они всё же перестарались, и укоризненно покачав головой, пришедший дежурный всё же вызвал скорую. Сосед хрипел. Приехавшие через пятнадцать минут молодые брезгливые санитары оформили бумаги и забрали парня с собой. Я остался один. С пакетом сдобы, лимонада и куревом, но один.
Наедине с собой, ужасной, непонятной, безысходной ситуацией. Камера, где каждый день на протяжении лет тридцати боялись, сходили с ума, искали выход, ловили страшные отходняки от алкоголя и героина, беспрерывно курили, выдыхая ненависть, мочились в лимонадные бутылки, проливая избыток на пол под скамейку, оставляли свой переработанный запах невольные сидельцы, — обступила и спрессовала меня в неодушевленную пакость.
Вновь пойманных нарушителей сажали в соседние камеры. Я же почему-то оставался один. Весёлые алкоголики резвились, орали, протестовали, затихали, слезно просили в туалет, засыпали, а я был вынужден один фантазировать, представлять происходящую движуху у соседей. Не за что было зацепиться. Всё потеряло смысл. Ни фантазии, ни мечты, ни воспоминания — ничего не трогало. Не хотелось развивать и обгладывать. Казалось, потеряны все возможные связи, потеряно прежнее значение всего.
Угнетало ощущение бессилия. Ты не можешь повлиять ни на что, пока система не осуществит всё, что запланировано схемой, инструкцией, законом. И твой мир, где ты привык что-то переигрывать, менять, кричать: «Подожди, я перехожу!» — и получать снисхождение просто «за красивые глаза», этот мир неожиданно утратил свою реальность. И ты сидишь совершенно голый, беззащитный, ссущийся от страха под аналитическим взглядом чертовой ментовской машины.
Движения затихают. Пьяные спят, выблевав всю свою истерику на ментов и сокамерников. Их утром отпустят, и они смогут, перейдя дорогу от отдела, зайти в магазин «24 часа» и, трясущимися руками схватив холодное пиво, запрокинуть голову и выдуть всю бутылку за минуту, купить вторую и не спеша посасывать её на свободе по дороге домой. Сколько раз я так же, почти счастливый, «освобождался», шел домой, ложился спать и начинал жизнь немного заново. Теперь же, Алексей, ты перед железобетонной стеной, перед которой есть прошлое, но будущего нет.
Полудрема... состояние полуотключки... хорошо... девушки... праздник какой-то... Лязгают двери, морщу лоб, открываю глаза, до конца не понимаю, что они видят. На пороге — Здоровяк.
— Пойдем. Я вскакиваю. Озноб от возможных неприятных неожиданностей. — Куда? — Повернись, — игнорируя мой вопрос, Здоровяк держит в руках наручники. — Который час, хоть скажи?! — Полдесятого.
Полдесятого?! Это я в ментовке всего три с половиной часа?! Самое страшное откровение. Так изощренно время надо мной еще не издевалось. Я в полной уверенности: сейчас ночь, скоро рассвет, допрос и т.п. А оказывается...
Иду перед Здоровяком, направляющим меня. Выходим из дежурки в общий коридор. Повезут меня куда-то, что ли? Экспертиза? Какая может быть экспертиза в моем «деле»? Хрень какая-то! Коридор, коридор, сидят бабы какие-то с ребенком... СТОП!!! Это же те: молодая и пожилая, из-за которых я здесь. На коленях у молодой — девочка, смотрящая на меня без страха, скорее с любопытством. Меня проводят перед ними, доводят до входной двери, останавливают, что-то обсуждая (к Здоровяку подключился еще один конвойный). Время идет — ничего не происходит. Здоровяк берет меня за наручники.
— Пошли. Возвращаемся обратно. — Что это было?! — злюсь, не понимая, я. — Позже поедем. — Куда? Молчание. Здоровяк снимает наручники, заводит в камеру. — Стоп! — говорю, вспомнив, что у меня разбито всё лицо. — Я хочу в туалет.
Здоровяк отводит меня. Я моюсь, оправляюсь, становится полегче. В камере — кола и плюшки. Поел немного, запил колой и, откинувшись на «шубу», закурил. И куда меня хотели отвезти? Не понимаю. Странно это... Бабы эти с ребенком там сидели. Так поздно бедного ребенка допрашивали, что ли?
...Блядь! Какой я дебил! Меня показывали! Провели специально перед ребенком, чтобы она смогла меня опознать потом... Суки!!! Ведь при таких историях обязательно опознание... А узнать девочка меня не могла бы. Теперь у меня окончательно все надежды на возможное освобождение отпали. Следствие настроено серьезно, раз позволяет себе такие фальсификации.
И всё равно где-то на задворках сознания маленькие розовые молекулы шептали: «Да не волнуйся! Это совпадение. Просто допрос у них долго был, и они ждали оформления какого-то или каких-то указаний. Случайно ты оказался перед ними. Не волнуйся». Совершенно неведомой мне силой эти молекулы задавили на время депрессивные мысли, и я немного успокоился.
Поев и накурившись, даже немного подремал, упершись затылком в мерзкую «шубу». Приснилась комната, Дэвид. Он кинулся ко мне с игрушкой: играть, играть! Колотил хвостом и весело ворчал. Очнулся, сердце защемило — сколько меня здесь продержат? Как он там, в закрытой комнате, без еды, в одиночестве? Лучше не прокручивать это без конца — я растравливаю себя, зная, что сделать ничего не могу.
Я с завистью слушаю проснувшихся дебоширов из соседних помещений. Алкоголь трансформируется в сивушную, давящую на мозг составляющую. Полностью испарился компонент веселья и беззаботности. Встал, походил, поотжимался от обхарканного пола, сел. Тело не может найти положение, когда можешь сидеть и спокойно отдыхать. Как бы ни сел — все равно неудобно. Если одна рука отдыхает, то вторая болит и ноет. Какой-то патологический дискомфорт. Я не могу сосредоточиться: как только одна мысль появляется, то, даже не оформившись, теряет свои очертания и исчезает.
Теперь уже точно давно ночь. Мне удалось выяснить: около трех часов. Я не хочу ничего, только жду утра. Должен прийти следователь, будет что-то (допрос, опознание), когда я смогу повлиять, проявить свою волю, высказать мнение... А не, вперившись отупевшим взглядом в уродливо-грязную «шубу», бесконечно задавать себе один и тот же вопрос: как же так случилось? Самое ужасное — это навязанное уединение. Хоть бы посадили какого-нибудь синяка, я бы с ним потрепался, отвлекся.
Ночь. Мерзкий, тусклый свет. Вонь, к которой не привыкаешь. Режущая обоняние так, как если бы тебя только что закрыли. Ни звука. Все заснули. Хочется завыть, но это ничего не изменит...
Очень тяжело, медленно, издеваясь, прошла ночь, и началось что-то похожее на утро. Начали приходить, отмечаясь со смены, одни, и другие — свежие, заступающие и принимающие дела. Дежурная часть оживает. Менты ходят с бумажками туда-сюда, а я слежу за каждым их перемещением. И кажется порой: их действие — по моему поводу. Сейчас подойдут ко мне, объявят решение... Но... Ничего не происходит. Мои нервы не выдерживают, я зову дежурного.
— Чего тебе? Единственное, чем я могу обосновать свои действия: хочу в туалет. — Выведите поссать. Открывает дверь. — Пошли.
Я не хочу никуда, но это позволяет узнать мне, который час, и задать вопрос про следователя. — Скоро должен подойти.
Сейчас девять утра, они ждут его к десяти. Можно сказать, я рад. Есть цель, и не такая абстрактно-далекая. Я начинаю ждать следователя, откинув все остальные размышления. Продолжаю беспорядочно ходить по камере. От дверей к стене и обратно. Изредка вижу: кто-то из ментов смотрит в мою сторону. Я прижимаюсь к прозрачным дверям и ловлю звуки, жесты, мимику — может, обо мне? Тщетно. Тишина и неизвестность. Тишина — потому что в камеру долетают лишь маленькие отзвуки движухи в дежурке. Спать я уже не могу. Курить не лезет. Кола выпита. Судорожно давлюсь ржавой водопроводной водой. Утро дает какую-то надежду по контрасту с глухой, черной ночью. На что я надеюсь — не понимаю, но прихожу к выводу: пусть происходит хоть что-то, даже уже неважно, с каким знаком, лишь бы не это болото.
Прошло, по меньшей мере, уже несколько часов. Я устал ходить, устал сидеть, устал. Сколько ещё таких дней впереди?.. Кружится голова, болит, страшная слабость и полное отупение. Уже ничего не жду, просто не знаю, куда поместить свое туловище так, чтобы оно не страдало и не ныло. Вдруг к камере подходит мужичок лет пятидесяти пяти в старом бадлоне и убитом пиджаке. Скользнув по мне взглядом, называет мои инициалы. Я судорожно киваю. Сердце колотится. Я прилип к двери. Скользнув еще раз по мне, он ушел куда-то в дежурку. Мне показалось, что у него был участливый тон — может, желание сожаления в голове интонационно складывает в мою пользу любое обращение ко мне. Жду. Проходит где-то полчаса. Становится понятно: он не похож на следователя. Совершенно отрешенно, не думая об условностях, колочу в дверь. Приходит копия вчерашнего Здоровяка.
— Че надо? — Следователь когда придет? — Уже пришел. Сейчас вызовет, — с невозмутимым видом разворачивается и уходит. Значит, этот. Сидим, ждем.
Пожалуй, сейчас могу вспомнить историю моего ареста по подозрению в ограблении соседей по коммуналке. Одним солнечным днем меня забрали в это же отделение. С незначительными перерывами меня лупасили молодые опера, пристегнув одну руку наручниками к батарее, а другую — к скамейке. Я пытался повернуться, облегчая положение рук, и наручники сжимались на запястье, перекрывая кровь. Руки немели — я боялся, отомрут ткани... Хотели от меня признаний в ограблении соседей, у которых, судя по заявлению, украли несколько фарфоровых предметов, хрусталь, что-то еще. И как маленький бонус — от других соседей еще одно заявление со списком попроще: алюминиевый чайник, сковородка, отбивалка, мясорубка и еще какая-то хрень.
Бьют — я молчу. Придумываю несуществующего приятеля, который мог во время своих посещений, пользуясь моим беспамятством под наркотиками, всё это украсть. Мне и верят, и не верят: лупят и ласково уговаривают... Небольшой отдых в камере, снова в кабинеты. Крепкий здоровый мужик представляется: зам. оперативного отдела. Всем своим видом я проникаюсь субординацией и начинаю разговаривать подобострастно.
Снисходительно выслушивая мой лепет, он серьёзным голосом сообщает: «Плохо дело, Алексей». По его представлению, видимо, такое акцентированно-уважительное обращение по контрасту должно было усилить эффект новости. «Мы обнаружили твои отпечатки пальцев на месте преступления. Полная доказуха. Ты сядешь». Эта новость меня бодрит. Я понимаю: есть шанс.
Ситуация была вот какая: в моей коммуналке у соседей исчезли вещи и были сданы в соседнюю скупку на мой паспорт. (Зам. оперотдела махал мне распечаткой). По всему ясно — это украл и продал я. Но есть нюанс. Действительно, я ограбил соседей, но каждый раз, когда вскрывал их двери, надевал шерстяные перчатки. В скупке же работают очень ленивые люди, не удосужившиеся проверить, как я сдаю вещи. Год назад мой паспорт куда-то делся. И, продолжая сдавать в скупку вещи, я пользовался заграном для идентификации, а работники в чеке указывали данные утерянного паспорта, чтобы не исправлять. А по потере которого я дальновидно написал заявление. Поэтому, когда опер сказал про отпечатки, я понял, что они в тупике, и радостно преподнёс историю про потерянный документ. Меня подержали еще несколько часов и, пару раз отпиздив, отпустили с напутствием: «Мы тебя всё равно, сука, посадим!»
— Давай на выход! — голос выдернул меня из воспоминаний.
Направо по коридору вошли в комнату-тупик. Посередине стол, слева какой-то темный закуток, справа окно. За столом сидит мой утренний гость — пожеванный дяденька. Рядом с ним другой, того же возраста, но почище и побогаче одетый. Адвокат, видимо. Поздоровались и затарахтели одновременно. Следователь на чём-то настаивал, адвокат горячо протестовал. Как для человека, поработавшего в театре и написавшего немало рецензий с анализом драматургии, режиссуры и игры актёров… развод этих сраных клоунов, делающих вид честного процесса, был смешон. Но всё же они запудрили мне голову своими диалогами, и я немного поверил, что сейчас мы будем искать правду.
— Скажите, пожалуйста, как всё было?.. — начал следак. — И что это у вас с лицом?.. В куске туалетного зеркала я видел: всё лицо было разбито. — Опера веселились, — сказал я.
Следак пристально изучил мои ссадины и глубокомысленно выдохнул. — Ну да, перестарались, как всегда, — мягко заключил он. И было понятно — он не против, в принципе, таких методов дознания. Слишком, по его мнению, они меня отделали. Минус один синяк — и нормально. Словно существует таинственная таблица, состоящая из индивидуальных характеристик задержанного, тяжести обвинения, глубины опьянения, и она прямо пропорциональна количеству ударов, сдавливанию, силе удушения, которые могут себе позволить при допросе.
Тогда, в отличие от адвоката, смотрящего сквозь меня, мне показалось, что следак сочувствует. Сочувствовал он, как же?! Размышлял: узнает меня девочка или нет. Сказали ей о разбитом лице или нет. Задав пару незначительных вопросов, он стал записывать мои показания. Адвокат сосредоточенно изучал стену, всем своим видом давая понять: мне не надо задавать никаких вопросов! Я понимал — ему на хрен не интересен я. Денег у меня нет. Личность я — никакая. В общем, со мной схема «бюджетный вариант», никаких дополнительных заработков.
Следак закончил. И дав мне написать сакраментальную фразу «С моих слов записано верно. Мною прочитано», отправил меня обратно в камеру. — А что дальше? — спросил я. Следак проигнорировал мой вопрос, уткнувшись в бумаги. Меня увели. И ещё час я болтался по моему временному убежищу, с которым уже свыкся. Чуть позже, услышав высокие женские голоса, понял — пришли мои потерпевшие. Вновь вывели в то же помещение. Куртку оставил в камере. Следак внимательно посмотрел на меня: — Разве так были одеты? — Нет, — зачем-то искренне ответил я, — куртка была ещё. — Идите наденьте, — повелел мне, раздражая своим ущербным видом, следак.
Я вернулся в камеру, надел куртку, а когда вернулся в помещение — появились еще двое молодых людей, приглашенные, видимо, в качестве подсадных для опознания. Между собой мы были совершенно не похожи ни по облику, ни по одежде (требование УПК — мы должны быть максимально похожи)… Тем более что лицо красочно разбито было только у меня. Я вспомнил, как лет в шестнадцать, проходя с другом мимо этого же отделения, оказался ровно на их месте. Нас позвали как подсадных. В отделении сидел лысый парень, и нас посадили с ним рядом. Через пять минут ввели какую-то молодую корову, которая утверждала, что он её изнасиловал на Московском вокзале. Обладая нервной фантазией, я представил: девушка сейчас возьмёт и опознает меня. Сейчас я умолял небо: пусть опознают кого-нибудь из этих двоих! Им всё равно ничего не будет, а мне поможет, возможно, потом.
— Сука, ублюдок! — произнёс, не глядя на меня, один из подсадных.
Прекрасно понимая, что речь идёт обо мне, я покраснел, но ничего не сказал. Тут сзади, из коридора, я услышал женский голос. Сейчас начнётся!.. Через минуту я был готов провалиться сквозь землю. Перед нами стояла женщина, с которой я ругался вчера, а к ней жалась крохотная девочка, на вид лет восьми. Ребёнок, совершенно не смущаясь и немного кося, с любопытством разглядывала нас. Я с подсадными стоял напротив. И тут мне стало интересно: как она отреагирует на меня?
Девочка абсолютно равнодушно скользила взглядом по нам троим по очереди. И на её лице ровным счётом вообще ничего не отражалось: ни удивления, ни страха. Вспомнить нечего. Она никого из нас не знала. Если ребёнок врёт, то врёт он по-своему, исходя из своих представлений о том, что надо говорить в тот или иной момент. И всегда это обусловлено позицией родителей: что прилично — что неприлично, что надо говорить — а что никто не должен знать. У детей нет разделения на правду и ложь. Есть правила: говорить надо так-то и так-то. Девочка не собиралась лгать. Ребёнок совершенно спокоен. Ничего ему не угрожает. Девочка даже до смешного сосредоточена. Это игра. Она пришла поиграть в игру, где ей рассказали правила.
Следак зачитал фабулу преступления, и я наконец узнал, в чём конкретно меня обвиняют. На девочку напали в парадной, когда она возвращалась домой. Мужик схватил её, стал лапать. Она закричала — так как они живут на первом этаже. Мужик убежал. Спустя же полчаса взяли меня. Бабушка узнала меня по куртке, в которую я был одет. То есть ни девочка, ни бабушка этого мужика в лицо не видели.
У меня появилась надежда на счастливую развязку: меня никто не опознает и, извинившись, отпустят. Хрен с ним, можно без извинений. Но у ментов был свой план, не подлежащий отмене.
— Скажи, пожалуйста, — обратился следователь к девочке. — Кто из этих трёх дядей вчера напал на тебя в подъезде?
Девочка спокойно посмотрела на нас по очереди. Потом подняла глаза на маму, та ей кивнула. Девочка посмотрела на следователя. Тот кивнул и сделал непонятный жест рукой. Он не показывал конкретно на меня, но я был уверен, что это был какой-то знак. Девочка вновь посмотрела на маму, та сжала ей руку и что-то еле слышно произнесла. Отвернувшись от мамы и почти не глядя на меня, она сказала: — Вот этот.
Следователь уточнил: — Мужчина, стоящий посередине? Второй справа? Ребенок вновь посмотрел на мать и кивнул.
— Так… Подпишите здесь, — сказал следак матери и, уже обращаясь ко мне с адвокатом: — Думаю, мы можем отпустить девочку? Адвокат закивал, как собачка на торпеде. Следак сделал жест. — Проводите, — дежурным, стоящим рядом.
Как только дочь и мама ушли, оборвалась единственная связь с надеждой на благополучный исход. — Послушайте, — воззвал я к адвокату, — вы же видели, как они жестами обменивались?! Вскинув на меня удивлённые глаза, адвокат спросил: — Кто обменивался? — Вы что, из меня дурака делаете?! — психанул я. — Тебя вообще убить мало, — услышал я сбоку голос одного из подсадных. — Тебя, блять, вообще кто спрашивал?
Следак, сука, с любопытством наблюдал. — Да таких, как ты... — продолжал подсадной. — Так. Уведите его. А то тут смертоубийство начнётся, — брезгливо отмахнулся от меня следак.
Я дико разозлился. Подача была такая, словно они уже вину доказали, по приговору назначен расстрел и меня, пусть и обреченного, но надо сохранить до казни. — Какое на хуй смертоубийство? Я его с говном сожру! — рявкнул я. Подсадной, видимо исчерпав запасы своей бравады, что-то пробурчал невнятное мне в ответ.