Обезьян и Пава

Когда невежда духом мал и слаб, Но эго вознести ласкает мысль привычно, Он, погремя в лучах чужих прилично, Уж мнит, что он — судеб и мира царь, не раб.

Случилось Обезьяну с Павой повстречаться. Пошла у них любовь, давай они общаться. А Пава та была — изящна и умна, Душевным благородством сложена; В словах её — покой, в умах — крупицы злата. Наш Обезьян, чья жизнь была доселе серовата, Сияньем птицы той нечаянно задет, Вдруг перенял её повадки и манеры. Изящно стал ходить, держать в речах барьеры, И, благородный отражая свет, Вдруг возомнил, что он — Сверх-Обезьяна! Великий исполин! Мудрец без капли изъяна! «Каков я стал! — кричит. — И статен, и умен! Я — гений! Для великих дел рожден!» — Забыв, что весь его внезапный лоск и чин — Лишь Павин отблеск, и для спеси нет причин. Но Пава, сердца не тая, Сказала как-то, ласково сия: «О, милый друг, ты нужен мне для счастья…» Тут Обезьяна затрясло в ненастье! В своей душе, где правил мелкий страх, Где жажда подлого контроля лишь бродила, Он увидал... себя. Но в Павиных словах! И завертелась кривды карусель-махина. Понятья подменив в один короткий миг, Он соорудил из «чучела» уловку, Слова её переиначил ловко И поднял на весь лес истошный крик: «Ага! Контроль! Тюрьма! Кандальный звон! Ты покушаешься на мой священный трон! Ты — истеричка, властная чертовка, Твоё "для счастья" — рабская веревка! Ты хочешь волю задушить мою, Пока я, гений, пред тобой стою!»

Так, собственной же низости испугавшись, И в Паве, как в стекле, с ней встретившись лицом, Наш «суперчеловек» пустился наутек, Гордясь своим умом-мерзавцем и лжецом.

Мораль Мораль сей басни на виду у всех: Незрелый ум для близости — помеха. Чужой перенимая лоск и спесь, Дурак считает, что великим стал он весь. Но стоит подойти к любви поближе — В чужих речах он лишь свою изнанку видит (то, что ниже). И сделав «чучело» из чистой, теплой фразы, Орет про путы и контроль заразы.