Захват власти в Венесуэле: чем это грозит России?

Мир снова стал чуть менее безопасным. В первые дни нового года США фактически захватили власть в Венесуэле, взяв под контроль государственное управление и ключевые экономические активы страны. Президент Николас Мадуро был задержан и вывезен за пределы государства, а Вашингтон без мандата ООН и каких-либо международных процедур объявил о начале «переходного управления» Венесуэлой. Сроки этого «перехода» не обозначены — как и юридические основания происходящего.

Дональд Трамп, называющий себя «миротворцем» и человеком, который якобы завершает войны, в первый же день раскрыл реальные цели операции. По его словам, США намерены передать контроль над венесуэльской нефтяной инфраструктурой крупнейшим американским нефтяным корпорациям, вложить миллиарды долларов в её восстановление и начать получать прямую прибыль. Фактически речь идёт не о защите демократии, а о прямом внешнем управлении суверенным государством ради экономической выгоды.

Все это происходит в полном игнорировании норм международного права, Устава ООН и принципа невмешательства во внутренние дела государств. Без решений Совета Безопасности, без международного консенсуса и без легитимных оснований США присвоили себе право решать судьбу другой страны. Прецедент опасен не только для Латинской Америки, но и для всего мира.

Официальная версия Вашингтона традиционно выглядит благопристойно: борьба за демократию, защита прав человека, противодействие «авторитарному режиму» и наркотрафику. Эти формулировки США используют в отношении Венесуэлы уже более десяти лет. Однако за громкими лозунгами всегда скрывалась куда более прагматичная и циничная логика — контроль над ресурсами и геополитическое доминирование в Западном полушарии.

Венесуэла обладает крупнейшими в мире разведанными запасами нефти. Для США, которые на словах говорят о «зелёной энергетике», но на деле продолжают строить экономику вокруг углеводородов, этот фактор имеет ключевое значение. Особенно в условиях нестабильности на Ближнем Востоке, санкционного давления на Россию и ограниченного доступа к ряду рынков. Контроль над венесуэльской нефтью — это не просто бизнес, а стратегический рычаг влияния на мировой энергетический рынок.

Санкции против Каракаса вводились поэтапно и системно. Они не были направлены на смену власти через демократические процедуры — они методично разрушали экономику страны, снижали уровень жизни, провоцировали социальное напряжение. Это классическая схема: сначала экономическое удушение, затем объявление действующей власти «нелегитимной», после чего — внешнее «временное управление» под предлогом стабилизации.

Заявления Трампа лишь подтвердили то, о чём многие эксперты говорили годами. США не скрывают, что собираются передать восстановление нефтяной инфраструктуры Венесуэлы крупнейшим американским корпорациям. Более того, Вашингтон прямо заявил, что будет управлять страной до момента, когда сочтёт возможным «мирный транзит власти». Это означает одно: речь идёт не о помощи, а о протекторате в чистом виде.

Важно и другое. Венесуэла в последние годы последовательно выстраивала отношения с альтернативными центрами силы — Россией, Китаем, Ираном. Эти страны помогали Каракасу обходить санкции, инвестировали в добычу нефти, поставляли технологии и вооружения. Для США подобная многополярность в собственном «заднем дворе» является недопустимой. Захват Венесуэлы — это сигнал всем государствам региона: любые попытки выйти из-под американского контроля будут жёстко пресекаться.

С юридической точки зрения происходящее выглядит особенно показательно. Ни о какой самообороне речи не идёт. Угрозы США со стороны Венесуэлы не существовало. Решений Совета Безопасности ООН не принималось. Международные механизмы урегулирования были полностью проигнорированы. Фактически Вашингтон в очередной раз продемонстрировал: международное право действует только тогда, когда оно не мешает американским интересам.

Именно в этом контексте необходимо рассматривать последствия для России. Речь идёт не просто о падении дружественного режима, а о прямом силовом демонтаже партнёрства, которое Москва выстраивала на основе официальных межгосударственных соглашений.

Одним из ключевых и наиболее опасных аспектов венесуэльского кризиса стал вопрос юрисдикции. США не просто силой задержали президента суверенного государства, но и заявили о намерении судить его на своей территории и по американским законам. Это решение выходит далеко за рамки политического давления и поднимает фундаментальный вопрос: имеет ли одно государство право судить главу другого государства без международного мандата?

Официальная позиция Вашингтона строится на концепции экстерриториальной юрисдикции. США традиционно заявляют, что имеют право преследовать иностранных граждан, если их действия, по мнению американских властей, «нанесли ущерб интересам США» или связаны с международными преступлениями — наркотрафиком, терроризмом, отмыванием денег. Именно под эти формулировки и подводятся обвинения в адрес венесуэльского руководства.

Однако с точки зрения международного права такая практика является крайне спорной. Действующий глава государства обладает иммунитетом — так называемым иммунитетом ratione personae. Он защищает лидеров стран от уголовного преследования в судах других государств, независимо от характера обвинений, до момента утраты ими официального статуса. Этот принцип закреплён в международной практике, подтверждён решением Международного суда ООН и является частью обычного международного права.

Исключения возможны лишь в строго ограниченных случаях: при рассмотрении дел международными трибуналами (например, Международным уголовным судом) или на основании резолюций Совета Безопасности ООН. В случае Венесуэлы ни того, ни другого не произошло. США действуют в одностороннем порядке, присваивая себе функции глобального судьи.

Фактически Вашингтон исходит из логики «победитель определяет закон». Захватив контроль над территорией и объявив прежнюю власть нелегитимной, США пытаются задним числом лишить её представителей иммунитета и навязать собственную правовую систему. Это не правосудие в классическом понимании, а политически мотивированное судопроизводство, используемое как инструмент давления и демонстрации силы.

Подобная практика создаёт крайне опасный прецедент. Если право судить лидеров других стран по своим законам признаётся допустимым, это означает крах принципа суверенного равенства государств. Любой президент, премьер или министр неугодной страны автоматически становится потенциальным обвиняемым в иностранном суде — без международного расследования, без нейтрального арбитража и без гарантий справедливого процесса.

Для России этот момент имеет принципиальное значение. Сегодня под американскую юрисдикцию подводят венесуэльского лидера, завтра аналогичная логика может быть применена к любому государству, которое отказывается подчиняться внешнему диктату. Это ещё одно подтверждение того, что венесуэльский кризис — не локальный эпизод, а часть системного демонтажа международно-правового порядка.

Отношения России и Венесуэлы в последние годы нельзя назвать ситуативными или декларативными. Речь идёт о выстроенном межгосударственном партнёрстве, закреплённом официальными договорами и ратифицированном на уровне парламентов обеих стран. Ключевым документом стал Договор о стратегическом партнёрстве и сотрудничестве между Российской Федерацией и Боливарианской Республикой Венесуэла, подписанный и вступивший в силу в 2025 году.

Этот договор охватывает сразу несколько принципиально важных направлений: экономику, энергетику, транспорт, финансовое взаимодействие и — что особенно чувствительно в текущих условиях — военное и военно-техническое сотрудничество. Формально он не является аналогом договора о коллективной обороне, однако фиксирует обязательства сторон по развитию оборонного взаимодействия, обмену опытом, подготовке кадров и совместному обеспечению безопасности.

Военно-техническая часть соглашения предполагает поставки вооружений, обслуживание ранее поставленной техники, обучение венесуэльских специалистов, а также координацию в сфере оборонного планирования. Эти положения полностью соответствуют международному праву и не нарушают никаких санкционных режимов ООН, поскольку речь идёт о двустороннем сотрудничестве суверенных государств.

Важно понимать юридический нюанс: договор заключался с легитимным правительством Венесуэлы, признанным ООН и большинством стран мира на момент подписания. Это означает, что его действие не может быть автоматически отменено в результате силовой смены власти или внешнего управления. С точки зрения международного права, захват власти третьим государством не аннулирует ранее принятые межгосударственные обязательства.

Именно здесь возникает ключевой конфликт. США, объявляя о «временном управлении» Венесуэлой, фактически ставят себя выше действующих международных договоров, подписанных Каракасом с другими странами. Это касается не только России, но и Китая, Ирана и ряда других государств. Однако для Москвы ситуация особенно чувствительна, поскольку военное сотрудничество всегда рассматривается как элемент национальной безопасности.

Фактически Вашингтон своими действиями создаёт опасный прецедент: любое соглашение с неугодной США страной может быть перечёркнуто силовым вмешательством. Это подрывает саму основу международной договорной системы. Если такие действия признаются допустимыми, то ценность любых двусторонних соглашений стремится к нулю.

Для России это означает необходимость пересмотра не только венесуэльского кейса, но и всей логики внешнеполитических гарантий. Захват власти в Каракасе — это удар не столько по конкретному договору, сколько по принципу суверенного равенства государств, на котором формально держится современный мировой порядок.

Именно поэтому дальнейшие последствия выходят далеко за рамки Латинской Америки. Вопрос уже не в Венесуэле как таковой, а в том, какие инструменты давления и защиты остаются у России в условиях, когда договоры перестают что-либо значить для Вашингтона.

На первый взгляд может показаться, что Россия дважды оказалась в одной и той же ситуации: были подписаны договоры о военном сотрудничестве — сначала с Сирией, затем с Венесуэлой, — однако при прямом вмешательстве США и смене власти Москва не пошла на военную эскалацию и не защитила союзников силой. Это неизбежно порождает вопросы о ценности таких соглашений и о надёжности России как партнёра в сфере безопасности.

Однако здесь важно чётко разделять ожидания и юридическую реальность. Большинство договоров, которые Россия заключает с государствами за пределами формальных военно-политических блоков, не являются договорами о коллективной обороне. В них, как правило, отсутствует обязательство автоматического военного вмешательства в случае агрессии третьей стороны. Речь идёт о военном и военно-техническом сотрудничестве, подготовке кадров, поставках вооружений, совместных учениях и консультативной поддержке.

Иными словами, эти договоры не предполагают сценария, при котором Россия обязана вступать в войну с ядерной державой ради защиты партнёра. Это принципиальное отличие от, например, статьи 5 устава НАТО. Формально Россия своих договорных обязательств не нарушила — ни в Сирии, ни в венесуэльском кейсе.

Тем не менее репутационные издержки здесь неизбежны. В международной политике важны не только формальные формулировки, но и практический опыт. Потенциальные партнёры внимательно наблюдают не за текстами соглашений, а за тем, что происходит в критический момент. И если итогом становится свержение власти при отсутствии военного ответа со стороны Москвы, возникает сомнение: способна ли Россия обеспечить реальную защиту в случае силового давления извне?

При этом ситуация с Сирией и Венесуэлой всё же различается принципиально. В Сирии Россия, в отличие от Венесуэлы, вмешалась военным образом — по официальному приглашению действующего правительства — и тем самым предотвратила смену власти. Этот кейс как раз долгое время служил аргументом в пользу того, что Россия готова защищать союзников, если видит стратегический смысл и приемлемый уровень риска.

Венесуэла же находилась в иной плоскости. Географическая удалённость, логистические ограничения, прямой риск столкновения с США и отсутствие формального обязательства по коллективной обороне делали военное вмешательство практически невозможным. Это понимают и в Москве, и за её пределами, но в репутационном плане такие нюансы редко учитываются полностью.

В результате может сформироваться новая тенденция. Государства, которые рассматривают Россию как потенциального партнёра, будут всё чаще настаивать на более жёстких и конкретных гарантиях безопасности — вплоть до прямых оборонных обязательств. Для Москвы это создаёт дилемму: либо брать на себя повышенные риски, либо сознательно ограничивать круг союзников, с которыми возможны подобные договорённости.

Силовой захват власти в Венесуэле выводит ситуацию для России из разряда дипломатических конфликтов в категорию прямых геополитических рисков. Речь идёт не только о потере союзника, но и о практических, вполне осязаемых угрозах, связанных с военной инфраструктурой, уже размещённой на территории страны.

На протяжении последних лет Венесуэла закупала у России вооружение и военную технику, включая системы противовоздушной обороны, радиолокационные комплексы, средства связи и управления. Эти системы носили оборонительный характер и предназначались для защиты суверенного воздушного пространства страны. Однако после перехода Венесуэлы под фактический контроль США возникает принципиально новый риск — судьба этой техники.

Для Вашингтона российские комплексы ПВО не представляют военной ценности с точки зрения собственной обороны. Напротив, они являются источником разведывательной и технологической выгоды. Изучение, тестирование и последующая передача этих систем третьей стороне — вполне логичный шаг с точки зрения американской военной машины. И здесь возникает наиболее тревожный сценарий: передача части этой техники Украине.

Формально такие комплексы не относятся к наступательным вооружениям. Это позволяет администрации Трампа действовать без серьёзных репутационных издержек, прикрываясь аргументом, что речь идёт лишь о «оборонительных системах». С точки зрения Вашингтона, подобный шаг не будет выглядеть эскалацией, особенно на фоне уже сложившейся практики военной помощи Киеву. Зазрения совести у американской администрации в этом случае действительно могут отсутствовать — логика «помощи жертве агрессии» используется давно и без оглядки на происхождение вооружений.

Для России же это крайне опасный прецедент. Во-первых, утрачивается контроль над поставленной техникой. Во-вторых, российские системы могут быть использованы против российских же вооружённых сил. В-третьих, США получают возможность глубже изучить особенности российских ПВО, что напрямую влияет на военный баланс и снижает эффективность аналогичных систем в других регионах.

Особую иронию ситуации придаёт недавнее потепление российско-американских отношений. После встречи Владимира Путина и Дональда Трампа в Анкоридже многие заговорили о начале осторожного восстановления диалога между Москвой и Вашингтоном. Обсуждались вопросы стратегической стабильности, контроля над вооружениями, деэскалации отдельных конфликтов. В публичном поле формировалось ощущение, что стороны, пусть и без иллюзий, но готовы искать точки соприкосновения.

Однако действия США в Венесуэле ставят под сомнение саму искренность этого курса. С одной стороны — разговоры о прагматичном диалоге и снижении напряжённости. С другой — силовой демонтаж союзника России, захват страны под внешнее управление и создание прямых военных рисков для Москвы. Такой разрыв между словами и действиями неизбежно подрывает доверие.

Для российской внешней политики это означает одно: рассчитывать на устойчивое улучшение отношений с США в условиях подобной практики невозможно. Венесуэльский кейс становится маркером того, что даже при личных контактах лидеров и публичных заявлениях о «новой странице» Вашингтон продолжает действовать в логике одностороннего доминирования.

В результате Россия оказывается перед сложным выбором. Любая жёсткая реакция усиливает конфронтацию. Любое молчаливое согласие — создаёт опасный прецедент на будущее. Именно поэтому венесуэльский кризис может стать не просто региональным эпизодом, а точкой, после которой восстановление полноценного российско-американского партнёрства вновь откладывается на неопределённый срок.

Экономическое измерение венесуэльского кризиса для России не менее значимо, чем геополитическое. Венесуэла на протяжении многих лет была одним из ключевых экономических партнёров России в Латинской Америке, прежде всего в энергетике. Российские компании участвовали в добыче нефти, поставках оборудования, финансировании проектов и обеспечении логистики в условиях санкционного давления со стороны США и ЕС.

Переход Венесуэлы под фактическое внешнее управление США ставит под угрозу весь этот массив экономических договорённостей. Контроль над нефтяной отраслью — первая и главная цель Вашингтона, что Трамп прямо подтвердил в своих заявлениях. Американские нефтяные гиганты получают приоритетный доступ к восстановлению и эксплуатации венесуэльской инфраструктуры, тогда как иностранные партнёры, не вписывающиеся в новую политическую конфигурацию, рискуют быть вытесненными.

Для России это означает потенциальную потерю инвестиций, в том числе тех, которые уже были осуществлены и не окупились. Речь идёт не только о коммерческих интересах, но и о государственных кредитах, предоставленных Каракасу под гарантии будущих поставок нефти. При смене юридической модели управления страной возврат этих средств становится крайне сомнительным.

Отдельного внимания заслуживает вопрос санкций. Формально США могут заявить о частичном смягчении ограничений в отношении Венесуэлы — но исключительно для собственных компаний и аффилированных структур. Для российских же организаций риск вторичных санкций возрастает. Любые попытки сохранить присутствие в венесуэльской экономике могут быть интерпретированы как «нарушение режима переходного управления», что открывает путь к новым ограничительным мерам.

Есть и более широкий эффект. Возвращение Венесуэлы в орбиту американского контроля означает усиление влияния США на мировой нефтяной рынок. Даже при частичном восстановлении добычи это создаёт дополнительный рычаг давления на цены и перераспределение потоков поставок. В сочетании с санкциями против России это может использоваться как инструмент ценового маневрирования и давления на российский экспорт.

При этом важно понимать: речь не идёт о резком обвале рынка или немедленных последствиях. Восстановление венесуэльской нефтяной отрасли потребует времени и значительных вложений. Однако стратегический вектор уже задан — США получают возможность управлять ещё одним крупным источником углеводородов, минимизируя влияние альтернативных центров силы.

Для российской экономики это означает рост неопределённости. Потери могут быть не мгновенными, но накопительными. Ухудшается инвестиционный климат, сокращаются возможности долгосрочного планирования, усиливается зависимость от ограниченного числа рынков сбыта. Венесуэльский кейс становится ещё одним напоминанием о том, что геополитические риски напрямую конвертируются в экономические издержки.

В совокупности всё это формирует неприятную, но важную реальность: действия США в Венесуэле — это не только демонстрация силы, но и попытка перераспределения глобальных экономических потоков в свою пользу, в ущерб интересам конкурентов, прежде всего России и её партнёров.

С военной точки зрения венесуэльский кризис изначально не оставляет России широкого пространства для прямых действий. География, логистика и риск прямого столкновения с США делают военное вмешательство практически невозможным. Это понимают и в Москве, и в Вашингтоне. Именно поэтому США действуют настолько жёстко и демонстративно — цена силового ответа для России в данном случае слишком высока.

Однако отсутствие прямого военного сценария не означает отсутствия последствий. Контроль США над венесуэльской территорией позволяет им распоряжаться размещённой там инфраструктурой и техникой, включая российские оборонительные комплексы. Это создаёт не только тактические риски, но и долгосрочные угрозы, связанные с изменением военного баланса и утратой технологических преимуществ.

Дополнительным фактором становится вовлечённость третьих стран. Китай, Иран и ряд государств Глобального Юга внимательно наблюдают за происходящим, делая собственные выводы о ценности международных договоров и реальных гарантиях суверенитета. Венесуэла становится тестом для всей системы международных отношений, а не частным случаем.

США не просто сменили власть в одной отдельно взятой стране. Они продемонстрировали модель будущего мира, в котором право силы окончательно подменяет силу права. Договоры, суверенитет и международные институты действуют лишь до тех пор, пока не мешают интересам сильнейшего.

Для России венесуэльский кризис — это сигнал сразу по нескольким направлениям. Во-первых, никакое потепление отношений с США не может считаться устойчивым, если оно не подкреплено реальным уважением к интересам партнёра. Во-вторых, любые экономические и военные соглашения с союзниками остаются уязвимыми перед силовым вмешательством извне. В-третьих, эпоха иллюзий о «правилах, обязательных для всех» окончательно уходит в прошлое.

Главный вывод прост и неприятен: мир стремительно возвращается к логике жесткого геополитического противостояния, где стабильность обеспечивается не договорами, а балансом силы. Венесуэла стала очередным подтверждением того, что в этом мире «миротворцы» всё чаще приходят с оружием — и всё реже объясняют, по каким именно правилам они действуют.

Моя книга "Как управлять бабками" доступна в электронном и печатном виде

Подпишитесь на мой канал в Телеграме, где вы найдете контент, которого нет здесь