Максим Чеботарев: Переоценено все, что связано с базовыми моделями ИИ

Сооснователь фонда Cats.vc Максим Чеботарев о стартапах и венчурном бизнесе в эпоху искусственного интеллекта.

РВ: Продукт теперь ничего не стоит? Осталась только одна дистрибуция, а продукт можно повторить за час, за день, за неделю?

МЧ: Дистрибуция стала еще важнее, чем раньше. Если раньше, еще пять лет назад, на многие стартапы смотрели с точки зрения, насколько это классная идея, классные продукты или классные технологии, и тогда это имело смысл, то сейчас все быстро меняется.

РВ: Получается, что на рубеже трех лет, условно, мы пойдем к тому, что стартап в области софта - это что-то несуществующее, что умирает прямо сейчас?

МЧ: Не то, чтобы совсем несуществующее. Такой пример: многие блогеры и модели в социальных сетях сейчас продвигают свои косметические бренды, какие-то БАДы, обучающие курсы. Вот, видимо, и с софтом мы придем к тому же самому.

Я здесь еще прокину такую идею: меня очень сильно интересует, что за операционную систему для мобильных телефонов делает OpenAI. Потому что, возможно, мы в ближайшие год-два увидим новый подход к созданию программного обеспечения и, в целом, продуктов. Что я имею в виду? Вот кто-то по утрам, например, медитирует, потом заказывает себе кофе, потом открывает почту, потом что-то еще. Может ли это все быть приложением, которое формируется исключительно под конкретного человека, где была бы почта с медитацией и видео ребенка из детского сада? Такая модульность, которая бы подходила исключительно к твоей жизни. Персональный супер-апп, блоки которого прямо создаются на лету. Вот я о каком-то таком будущем размышляю.

РВ: Как это повлияет на венчурный бизнес, если мы к такому придем?

МЧ: Я думаю, никак. Венчурный бизнес - это один из самых консервативных бизнесов. У тебя, как у венчурного инвестора, бизнес-модель очень простая. У тебя есть много людей с капиталом, с которыми ты строишь отношения как инвестиционный управляющий. И, соответственно, в мире есть какое-то количество людей, в чей бизнес ты этот капитал размещаешь. И размещение средств за счет твоей экспертизы дает больше возможности на этом капитале заработать.

А если ты посмотришь на первые венчурные фонды, когда они появились? Это был конец 60-х. Что изменилось с конца 60-х? Ну, практически ничего. Буквально около месяца назад под юбилей компании Apple Sequoia выпустила инвестмеморандум 70-х годов. Что там написано: IRR, продукт, product market fit. Слова не меняются, подход не меняется. С точки зрения составляющей работы не меняется ничего. С точки зрения сегментов продуктов, в которые ты инвестируешь, возможно, появятся какие-то фонды более celebrity based. Что будет мешать, например, Канье Уэсту или Алле Пугачевой создавать свои венчурные студии, стартап-акселераторы, где люди, которые вообще не умеют кодить, приходят и тестируют какие-то идеи? В целом, ничего.

РВ: Только возникает вопрос, зачем Канье Уэсту или Алле Пугачевой, да и вообще любому человеку, создавать стартап-акселераторы в случае, если уже существуют вот эти супераппы, о которых мы говорили? Уже поляна выжжена будет.

МЧ: Думаю, скорее, нет. Суперапп может закрыть твои какие-то жизненные процессы, которые есть у тебя, но постоянно же появляются какие-то штуки, которые пожирают внимание.

Я лет 10 назад в Штатах разговаривал с крупным инвестором Udemy. Они сейчас не очень хорошо себя чувствуют, все эти образовательные стартапы. Я такую идею интересную слышал, что у человека свободное время в день распилено на разные кусочки. И самый большой, кто больше всего тратит на маркетинг и лучше всего это делает Netflix. Как 10 лет назад, так и сейчас. Соответственно, любой кусок времени, который будет у человека, в определенный момент ты пытаешься отожрать, и просто конкурируешь с условным Netflix за внимание. Техстартапы прекрасно понимали, что им нужно столько денег на маркетинг, именно потому что они конкурируют с условным Netflix.

Все конкурируют за внимание. У тебя же постоянно появляются какие-то новые книги, какие-то новые идеи, какие-то новые мероприятия, новые исполнители, композиторы, ну, кто угодно. И мне кажется, что это часть человеческой жизни, когда кто-то постоянно что-то новое придумывает, новое рисует, новое делает. И скорее мы просто придем к тому, что бизнес создания приложений B2C будет больше похож на то, когда ты заходишь в Яндекс.Музыку или Spotify. Комодитизация.

РВ: Но мне кажется, возможно, и другое. Мы видим, как это делает Amazon, когда какой-то продукт мелкого производителя взлетает, и они делают копию. И если у тебя выстрелило какое-то приложение, то у бигтеха через неделю появляется свое такое же, и там будет дешевле для конечного пользователя.

МЧ: Корпорации все-таки медленнее, чем ты говоришь. Корпорации никогда не делают это за неделю. У тебя всегда есть время для того, чтобы полетело. Плюс ты часто являешься носителем какого-то уникального понимания. А потом, давай будем честны, корпорации, конечно, классные, там работают достаточно талантливые люди, но все равно самые талантливые люди не работают в корпорации, они делают свои компании.

РВ: Есть ли какие-то ИИ-ниши, которые тебе, как венчурному инвестору, в течение трех лет, кажутся недооцененными или переоцененными?

МЧ: Переоценено все, что связано с моделями. Компании, которые делают модели, имеют дикие мультипликаторы. Они находятся на первом рубеже инноваций как большие научно-исследовательские институты. Туда, наверное, лезть смысла нет, хотя денег, связанных с русскоязычным капиталом во всех этих foundation models, их огромное количество.

По поводу недооцененности: я считаю, что сильно недооценено все, что связано с железом. Вернее, таких компаний пока что мало. Мы недавно проинвестировали в VAST Data, которая делает систему хранения данных для искусственного интеллекта. Компании, которые делают что-то железное для искусственного интеллекта, что это значит? Система хранения данных…

РВ: Чипы прежде всего?

МЧ: Сейчас очень много инноваций происходит, например, как чипы общаются с оперативной памятью, [появляются] новые системы хранения данных. То есть инновации, которые в этой железно-софтверной теме есть, я думаю, их будет еще очень много. Кроме того, есть всякие библиотечные компании.

Витя Шабуров продал две компании Snapchat, он первые маски сделал. Он русскоязычный, но очень давно не в России живет, у него сейчас очень популярная AppStore, одна из самых популярных ИИ-моделей, ИИ-аватаров. Очень крутой чувак, который больше чем за полмиллиарда долларов продавал компанию в Snapchat, что невероятно. И вот существует этот B2C-слой. Но есть все, что связано со скучным B2B, инференс провайдеры - это компании, в которых ты можешь хостить модели, а есть компания, которая не только хостит модели, но еще и разрабатывает кучу разных технологий, как более эффективно утилизировать железо.

Например, у нас в портфеле с компанией TogetherAI американские чуваки, у них есть технология FlashAttention, она в 2 раза эффективнее позволяет использовать GPU NVIDIA, то есть на том же железе выдавать в 2 раза больше токенов. Думаю, что в скучных вещах, улучшающих инфраструктуру вокруг ИИ, хоть это не очень интересно, не очень хайпово, главное основание для будущего роста сегмента. Потому что это, конечно, печально, но чем старше становишься, тем больше хочется в домик, в лес и никогда не пользоваться телефоном. Хотя, судя по всему, эти технологии с нами уже, и ты вряд ли куда-то денешься.

РВ: Следующий шаг - это уже мозг?

МЧ: Я не сильный эксперт в коммуникации с мозгом, надеюсь, что все-таки нет, я надеюсь, что все-таки этого не произойдет. Я стал вспоминать, что на самом деле главный исследователь на русском языке о сингулярности и соприкосновения человека с машиной - это Виктор Олегович Пелевин. У него же 5 книг было как раз про трансгуманизм. Я Пелевина люблю. Во-первых, он очень умный, а во-вторых, это высокоуровневый тролль, который во всем очень глубоко старается разобраться. Это взгляд человека не из мира технологий на технологии. С одной стороны, многому можно улыбнуться, с другой стороны, на некоторые вещи смотришь и думаешь, как мы можем говорить про приход AGI, о котором говорит Сэм Альтман, если до сих пор не знаем, что такое интеллект.

Проблема будущего в том, что оно находится не в зоне суперэффективного кремния и супербыстрой оперативной памяти или модели. Главная проблема лежит в зоне философии и антропологии. Что есть сознание? Как оно работает? Откуда оно появляется? Куда оно уходит? И зачем оно нужно?

РВ: Я хочу немного вернуться назад, до AGI, про который мы еще поговорим, хочу закончить тему с изменением венчурной сферы. Будут венчурные фонды в итоге из одного человека?

МЧ: Уже такое есть. То есть, если у тебя первый результат, который выдает сейчас модель, он хуже, чем выдавал другой аналитик, то через 3-4 итерации ты получаешь такой же результат или лучше. А у тебя уже простые задачи. Анализ рынка по каким-то открытым-закрытым источникам. Плюс тебе ничего не мешает твою подписку на кранчбейс отдавать агенту. Дальше у тебя анализ каких-то финансовых данных уже дает компания. Но я хочу сказать, что модели сейчас, через 3-4 итерации выдают результат не хуже, чем человек. Почему? Проблема в том, что в мире, во-первых, большое количество данных. Во-вторых, проблема еще в интерпретации.

Я на гитхабе встречал уже несколько репозиториев с vc-аналитиками, то есть, с сотрудниками венчурных фондов, запакованными как скиллы. Поэтому, я думаю, это будет только улучшаться и увеличиваться.

И, странная штука происходит. Кто аналитики венчурных фондов обычно? Поколение Z - 25, 23, 28 лет. И у меня ощущение, что они медленнее осваивают всякие разные инновации, которые происходят в сфере ИИ, чем наше поколение.

РВ: Что точно заметно, что чем человек моложе, тем он с большим ужасом смотрит на это. Низовые позиции все замещаются сейчас ИИ, и поколению Z приходится конкурировать не только с людьми, но и с алгоритмом, который не спит.

МЧ: И, видимо, у тебя еще не хватает жизненного опыта для того, чтобы понимать, как адаптироваться и что с этим делать.

РВ: Да. И в целом, когда тебе 65, ты понимаешь, что ты до пенсии уже дотянул. А когда тебе 25, ты думаешь: блин, а что же будет через 20 лет? Мне придется идти, не знаю, кем там работать, электриком.

МЧ: Мы уже пережили этот момент. Мы с партнером по фонду шутим, что если мы не будем работать в VC, то пойдем работать в Макдональдс. Нам, видимо, ничего не страшно. Ну, пойдем в Макдональдс.

РВ: Теоретически это рассуждение, наверное, прикольное, но практически, думаю, для многих это довольно тяжелый процесс. К тому же в Макдональдсе будут роботы работать.

МЧ: Да, совершенно верно. Но всегда останутся места, где будет массовый найм.

РВ: Если вернуться к разговору о развитии ИИ, сейчас США и Китай лидируют в этом процессе. Есть ли шансы у России, у других стран, или мы уже как бы настолько отстали?

МЧ: Мы видим, что инвестор из Германии не хочет инвестировать в Германию. Он хочет инвестировать в секондари с OpenAI или в кучу еще сотни других ИИ-компаний, которые есть на американском рынке. Такая же тема с инвестором из Австралии. Я предполагаю, такая же история будет с инвесторами из других стран. То есть Америка всегда очень хорошо умела играть в объединительную игру. И вот сейчас они очень красиво сыграли в объединительную игру, когда искусственный интеллект и непубличные компании - это прям какой-то уникальный рынок, и весь мир туда ломится. Понятно, что по поводу России я думаю так: очень опасно то, что мы сейчас пропускаем момент founfation моделей, больших моделей, и не тратим на них больше средств.

Как будто бы сейчас такой момент, когда понятно, что ты можешь зайти в бесплатную китайскую модель, ты можешь что-то еще сделать. Но сейчас такой момент, когда тебе нужно внутри формировать экспертизу, как вообще это делается. Это как производство ядерного топлива. Вот если ты топливо разучился делать, а Америка разучилась топливо делать в 90-е, так они уже лет 40 не могут запустить снова производство. Ок, у них что-то есть, но они часть покупают до сих пор у других стран. Здесь нельзя останавливаться. Очень опасно, потому что у нас сейчас, к сожалению, дискуссионная рамка находится в зоне нетехнологической инновации. Я чувствую, что самый большой риск - это то, что мы упускаем научную базу создания больших founfation моделей. Как будто бы капитала вообще в этой сфере не хватает.

РВ: Откуда ему взяться здесь?

МЧ: Сейчас именно тот момент, когда должны появиться Сколково-2, РВК-2. Если ты посмотришь на мир, в США изначально это был старт развития ИИ от свободного рынка, просто потому, что у них в принципе есть [частный] капитал. В остальных странах так или иначе это очень сильно завязано на капитал государства.

РВ: Есть ли что-то, что тебя удивило в развитии ИИ-агентов за последние полгода? Какой-нибудь кейс, который поменял вашу стратегию или заставил задуматься над чем-то?

МЧ: Это то, что ИИ-агенты смогли у нас заменить линейных сотрудников. Вот это я вообще прям был в шоке.

РВ: Такой мизантропический кейс.

МЧ: Абсолютно мизантропический. У нас всю жизнь было несколько аналитиков в команде. Я считаю, что это больше, чем надо. Но мой партнер Яков считал, что так должно быть. И когда произошла замена и поменялись процессы, я этого просто не ожидал.

Мне всегда казалось, что ИИ-модель - это определенный хайп. И, может быть, туда не надо идти, может надо продолжать смотреть на финтех, потому что ИИ-модели с помощью GPT-4.0 или GPT-3.5 брали с цифрами, [они] не могли нормально анализировать таблицы. В венчурном бизнесе понятно, что все врут в цифрах, но если еще и модель врет сверху, то это вообще какая-то постирония, поственчур, постиронический венчур.

А тут это произошло с Opus 4.5 и GPT-5.0, когда модели стали четко работать с цифрами. А второе насчет про агентов: это не совсем поменяло жизнь. У меня было немножко восторженное ощущение, что ты можешь агентов запустить, и они сами себе выстроят процесс. Но если сейчас посмотреть на эволюцию агентов, то они становятся все более ограниченными программами и продуктами, если можно так сказать. То есть это не просто LLM, который говорит “делай так”. Это, скорее, [продукт] где ты очень четко очерчиваешь куб, в котором эта LLM находится, буквально обрезая возможности и знания, оставляя очень-очень узкие задачи, которые по-хорошему, наверное, можно было бы сделать достаточно сложными алгоритмами без использования LLM.

РВ: Да, кстати, это тоже проблема, что сейчас их засовывают туда, где можно простую автоматизацию сделать.

МЧ: Да, и вот мне кажется, многие, в это наигравшись, приходят к тому, что зачем это нужно, если можно проще.

РВ: Если у тебя какая-то сделка, может быть, или стартап, который ты считаешь проглядел за последние, допустим, 2 года, и кусаешь локти?

МЧ: Проглядел? Да, это казахский стартап Higgsfield AI. Они вышли из Astana Hub и используются для видеорекламы, создания роликов, для креатива. То, что я не внутри этой компании, я прям был сильно расстроен. Они, по-моему, один из первых казахских единорогов, причем выросших очень быстро в сфере ИИ. Они сейчас уже больше $1,3 млрд стоят.

РВ: Они видео делают, да?

МЧ: Не только видео. У них очень правильная интеграция, в том числе с рекламными агентствами. Вот по этой сделке я прям немножко, знаешь, скорблю.

РВ: Ну, они делают же на основе чего-то... То есть фактически их тоже через время кто-то может съесть, да? То есть их какая-то добавленная стоимость в чем заключается?

МЧ: Они, скорее, такой harness, как раз трапеция. Все говорят слово harness, я не знаю, как его на русский перевести, но если напрямую переводить, будет “трапеция”, но это неправильное слово. Они делают обвязку, которая тебе из модели позволяет получить правильный результат. То есть на самом деле фишка-то Claude Code не только в модели Opus или Sonnet, а в том числе в обвязке, которая сделана.

РВ: То есть они сделали эту обвязку правильно, а если ты сам сядешь и сделаешь, у тебя не получится.

МЧ: Ага. Не зря они столько стоят. А еще помнишь, мы с тобой в начале говорили про внимание? Они научились делать правильный маркетинг. Правильный маркетинг, правильный доступ к клиентам. А сейчас это чуть ли не одна из самых важных вещей.

РВ: Как считаешь, нужно ли ИИ как-то регулировать, чтобы его бурное развитие не повредило обществу?

МЧ: Я думаю, что, наверное, ИИ регулировать не нужно. Я сейчас объясню, почему. Проблема вообще, на самом деле, в современных моделях. Людей, которые понимают, почему получается именно такой результат, который они выдают, их, наверное, на планете человек 15-20. Все законодательные органы власти во всех странах - это не самые умные люди на планете. Даже не так. Они заточены немножко по-другому. Соответственно, условно, экспертов, которые могли бы сказать, как правильно регулировать, сейчас очень мало на планете. И они все люди заинтересованные. И, соответственно, если ты начнешь регулировать, ты можешь получить вместо безопасности замедление развития.

РВ: Ну, нам нужна не всякая производительность труда и не всякий прогресс.

МЧ: Я сейчас тебе скажу про регулирование. Я считаю, что регулирование искусственного интеллекта должно, во-первых, быть на планетарном уровне, то есть оно должно быть на базе организаций, например, и возглавлять это должны… Ну, типа МАГАТЭ, например, что-то такое. Да, это должно быть МАГАТЭ, и должны его возглавлять люди типа нашего, например, академика Лихачева. То есть это должны быть люди с безупречной репутацией, находящиеся на стыке гуманитарных и технических наук. Там, может быть, должен быть какой-то board, где были бы люди и из философии, и из литературы, и из каких-то социальных наук. И очень важно, чтобы не все были ангажированы разными там ESG и всеми другими повестками. Но вот МАГАТЭ - это очень хороший пример. Вся эта регуляция должна быть не на основании отдельных стран. Когда мы начинаем спускаться на уровень отдельных стран, то есть, я не знаю, ЕС выпустил свою регуляцию искусственного интеллекта, то это же регуляция пропаганды. Ну, по факту, давайте будем честными.

РВ: Понимаешь, в чем проблема МАГАТЭ, да? В том, что оно было создано, если я правильно помню, после Чернобыльской аварии. То есть нужно, чтобы что-то произошло ужасное, чтобы люди отреагировали.

МЧ: А, то есть, типа, искусственный интеллект рванул ядерную ракету?

РВ: Типа того. А может быть, еще что-то похуже. Например, сбежавшая нейросеть, которую потом еще долго ловить будут.

МЧ: Вот видишь, это одна из проблем, которые человечеству предстоит решать. Мы видим, например, что сейчас в современных конфликтах, которые по всему миру плодятся как не в себя, используется искусственный интеллект для убийства людей. И там есть американские компании, которые прямо говорят, что вот мы используем его для того, чтобы убивать других. Этих компаний достаточно много. Мне кажется, что такие вот вещи максимально неэтичны, они не должны вообще быть ни в медиа, ни в СМИ, ни в этой жизни.

РВ: Но ни один военный не откажется от такого.

МЧ: Ни один военный не откажется, да. И вот ты понимаешь, в чем дело? Мы находимся сейчас в темных веках этики. Потому что будущее развития искусственного интеллекта лежит в зоне философии, а контроль - в зоне этики. И с тем, и с тем у нас проблемы.

РВ: Да. Поэтому в итоге мы должны прийти к мысли, что это надо регулировать.

МЧ: Это надо регулировать, но непонятно как. Об этом надо разговаривать, это нужно обсуждать. И, знаешь, наверное, даже если это будет регулировать условное МАГАТЭ, наверное, это лучший вариант, чем если это будет регулировать Европейский Союз или любая другая страна. Потому что же, проблема бюрократии в чем? Она же дико ленива и всегда берет, даже у враждебных государств, она берет документы другой страны, чтобы на их базе делать что-то свое. Например, все мировые законы об иноагентах списаны с американского закона.

РВ: Ну, они творчески дополнены в России.

МЧ: Они творчески дополнены, но американцы написали же вот эту базу, закон об иноагентстве.

РВ: В AGI, и вообще, достижимость AGI ты веришь?

МЧ: Опять же пока мы не знаем, что такое человеческое сознание, как можно будет сказать, что модель стала обладать сознанием?

РВ: Могу провести аналогию с инопланетянами. Есть же такая мысль, что мы их встретим, но не поймем, что это.

МЧ: Да, вероятно. Так и здесь может быть. Но, откровенно говоря, текущие модели решают огромное количество бизнес- и личных задач, и как будто бы они многих людей делают менее одинокими. Да, потому что одиночество относится к ключевым проблемам человечества.

РВ: Мне кажется, наоборот, они это делают. Человек начинает уходить в общение с алгоритмом, а не в общение с людьми.

МЧ: На моем опыте как будто бы модели так настроены, что они пинают людей общаться с другими людьми. Возможно, это мои искажения, я не очень глубоко знаком с исследованиями разных психологов.

РВ: Есть же такие примеры, когда люди пытаются их использовать, скажем, как психологов.

МЧ: Ну, они же их используют потому, что часто у этих людей просто нет денег на нормального психолога.

РВ: Да, и в итоге это приводит к еще худшим последствиям.

МЧ: Да, я про это и говорю. Потому что просто единственный кейс, который как-то всплыл, это про то, что модель человеку сказала убить другого человека, там были какие-то особенности.

РВ: Это не единственный кейс, там был еще, когда ИИ подталкивал человека к самоубийству.

МЧ: Или к самоубийству, да. Надо смотреть на общую картину, потому что по частным случаям очень сложно делать вывод. И вот, кстати, вопрос: наверное, такие исследования проводятся, но в русскоязычном сегменте я про них не слышал.

РВ: Ну, мне кажется, сейчас пока мало базы еще.

МЧ: Ну, как мало базы. Смотри, ты много знаешь людей, у которых не установлен ChatGPT в телефоне в России? Я почти никого не знаю.

РВ: Для многих вообще не имеет значения модель ИИ. Если ты не делаешь что-то специфические.

МЧ: Да, конечно, разница не чувствуется совершенно. Если еще у тебя правильные параметры настроены и правильные данные, то они правильно дообучаемы. Я, кстати, думаю по поводу будущих инноваций. Сейчас тебе самому дообучить модели очень дорого, очень сложно, и это непонятно, это нужно прям быть технарем. Я думаю, что в будущем будет появляться условный open core, который на твоем контенте будет очень просто дообучать.

РВ: Я, наверное, параноик, но мне такие штуки пугают. Если эту штуку взломают, они все будут про меня знать.

МЧ: Я вот не боюсь, если ты все про меня узнаешь. Я перестал бояться.

РВ: Как перестать бояться ИИ и полюбить его?

МЧ: Не относиться к нему слишком серьезно, не считать, что это штука, которая поменяет твою жизнь.

РВ: Это такой совет, который как будто звучит как вредный, потому что относиться к серьезному нужно, даже если угроза несерьезна. Лучше перебдеть.

МЧ: Может быть я словил очень сильную такую шумку во время ковида, шумку в смысле тревожности. В какой-то момент, видимо, моя тревожность достигла такого уровня, что где-то в конце 2024 года я просто перестал тревожиться. И вот с искусственным интеллектом у нас стали выстраиваться отношения. У меня заняло лет пять, чтобы перестать тревожиться. Было много разных событий вокруг этого. Как будто бы вот эта свобода приятна.

РВ: Как ты считаешь, как изменится общество? Дай свой прогноз. То есть будет базовый доход или все-таки появятся новые профессии? Или и то, и другое?

МЧ: Думаю, общество никак не поменяется. Если ты обратишь внимание, люди вообще меняются очень медленно. Ты же когда читаешь, например, Достоевского, Толстого или Киплинга, там те же самые люди с теми же проблемами. И у тебя, скорее, проблемы больше относятся к твоим возрастной и социальной группах, в которых ты находишься.

РВ: Социально меняется. Условно, парадокс Анны Карениной в том, что муж не давал ей развода, и она не могла забрать ребенка. Сейчас этой проблемы нет.

МЧ: У меня есть мультиплеер, я почитываю всякие Reddit, Пикабу и слезливые сторис в Instagram*, то же самое. Тогда ей муж не давал развода, а сейчас, например, женщина родила и не может уйти от мужчины, потому что ей недостаточно социальной поддержки государства, а компетенций школа ей не дала. Работать она нигде никогда не работала. На самом деле очень много похожих социальных проблем сохранилось. То, что мы с тобой их не видим, это не значит, что их на самом деле нет.

РВ: Ну, объективно стало проще.

МЧ: Объективно проще. Так вот, возвращаясь к обществу, мне кажется, что просто появился еще один полезный ассистент, и для 97% людей ничего не поменяется. Отличный пример: Маск сократил на 90% инженеров в Твиттере*, когда его купил. Хотя Твиттер от этого стал лежать? Стал хуже? Нет, не стал. Просто в текущий момент есть огромное количество неэффективности у человечества.

Поэтому я думаю, что для большинства не поменяется ничего. Кто-то, кто дружит с искусственным интеллектом, будет создавать новые продукты, которые будут взрываться просто с ума сойти. Кто-то, кто разберется, возможно, будет пользоваться всякими новыми интерациями OpenCloud, которые будут делать крупные корпорации. А кто-то, как хотел жить, в принципе, просто, так и будет продолжать жить.

РВ: Подожди. Те 90%, которых Маск сократил, для них это катастрофа?

МЧ: Нет. Они нашли работу инженерами, но просто искали не один месяц, а три месяца. Ну, то есть люди стали более эффективными, стали лучше работать.

РВ: Количество рабочих мест будет увеличиваться или сокращаться?

МЧ: Мне кажется, скорее увеличиваться. Потребности растут, всякие новые штуки придумываются. Когда Советский Союз развалился, понятно, что мы с тобой все это веселье застали, не было же такого количества кофеен, да? Но население было примерно такое же по размеру. Даже, может быть, чуть больше. Сейчас население постоянно мигрирует из одной занятости в другую. Это все происходит не за один день. Там все говорят, что не хватает дно пройти.

Новое поколение, может, в инженеры не хочет идти, они хотят идти там в рилсмейкеры, YouTube снимать или стримы проводить. В Штатах это большая проблема, когда люди хотят снимать влоги на YouTube, а не учиться технической специальности. Поэтому думаю, просто будет меняться занятость. Но базово мне почему-то кажется, что поменяется очень мало чего.