Другая

Серебряный свет лунного щита падает на пруд, отражаясь на её белую блузку. Она сидит боком к воде и её правая часть лица, волос серебрянеет, переливается, блестит. Левая же часть, покрыта искрами хрустящего костра. Смуглая кожа и дегтярные волосы взрываются бронзой с оранжевым оттенком. Сошлись лёд и пламя.

Я отчётливо слышу оркестр ночного леса. Скрип костра, смывание воды и сольную партию соловья. Если птицы поют – часа три ночи. Посиделка близится к утру.

За спиной вековые деревья. Я поместился между торчащими корнями, ногам тепло от костра, кожу рук покрывают мурашки. Свою куртку отдал ей, чтобы не сидела на голой, летней земле.

– Пойдём? – Говорю я, отряхиваясь, – мне завтра ещё зарядку проводить.

– Да, – она полностью поворачивает голову на полную луну, – уже пора. Только давай ещё немного посидим. Последние деньки, как-никак.

Резонное замечание. Я понимаю, что нужно идти, но задержаться важнее. Мы встретились тут, а через пару дней нам разъезжаться в свои города. Неизвестно, когда мы увидимся. И встретимся ли вообще. Ветер нагнал запах тины и свежести с пруда.

– Проводишь до корпуса? – Спрашивает она и отдаёт куртку

– Да. Только главное, чтоб не спалили. А то второй раз нагоняй не хочется получать от директора лагеря.

Я не помню, как и когда нас поймали за то, что мы – вожатые, сбежали в отбой. Но знаю, что это было точно. И знаю, что люблю её.

Треск костра – последний звук, донесённый из этого сна. Он сменился гудежом машин из открытого питерского окна.

Снова сны с ней. Я переворачиваюсь и силюсь вспомнить кто она. Даже имени нет.

Эти сны продолжаются уже несколько месяцев, что хорошо складывается на моём творчестве. Однако, постоянно меня преследуют тени терзаний, состоящие из вопросов. Кто она? Почему мы вожатые? И где этот лагерь?

Вожатые и лагерь – бог с ним, я пару раз школьником ездил в Артек, воспоминания есть, но лагерь из снов – не Артек. А вот она…

Тут дела обстоят гораздо сложнее. Лицо смазано, даже заблюрено, словно это какая-то расчленёнка из питерских ТГ каналов. Я помню лишь очертания, нарисованные вуалью. Что же, время закончить дело, начатое вуалью моих снов.

Я плотно позавтракал, привёл себя в порядок, сварил очередную кружку кофе, которые копятся в моей копилке-комнате. Она вся заставлена кружками. Постоянно забываю вымыть их. Хотя, такие рутинные процессы, как уборка, мне – художнику, полезны. Во время рутины подсознательно всплывают на поверхность творческих мозгов гениальные идеи или образы.

Её образ беспокоит меня, повторюсь, уже давно. Вчерашний вечер и ночь я бился над передачей света луны на пруд, а дальше на её лицо. Да, я пишу картину из моего сна. Теперь нужно передать пламя искр, падающих на её блузку и бронзовый оттенок кожи. Только вот лица никак не вспомню… Всегда так.

Себя я обозначил безликим. Это приём, который придумали японцы, ещё в древности. Если в кабуки ( разновидность японского театра) не видно лица главного героя, то таким образом, автор хочет наложить героя на зрителя. То есть это приём, при котором зритель становится главным героем. Удивительно, но в современном аниме этот ход не редкость.

И в моём творчестве тоже. Я хочу передать эти тепло, уют, любовь и нежелание уходить оттуда, хотя нужно. На таких ощущениях зиждется мой сон.

Её лицо. Какое же оно? Я хочу, чтобы на картине было именно оно.

Вообще, лица во снах – черты близких нам людей (или прохожих) собранные на одном полотне. Представьте, что у вас есть детали из разных конструкторов. Но мозг сгребает их в кучу и составляет новый конструктор, в данном случае – лицо. От этого лица кажутся нам знакомыми. На самом деле, мы можем видеть лица во снах только тех людей, кого видели в реальности. Но где я мог её видеть? Точно не в лагере, нет. Учёба или работа? Тоже нет. Прохожие? Мимо, я почти никуда не выхожу. Да и она слишком красива. Обычно, когда я вижу приятных мне людей, я их зарисовываю в скретч-бук. Однако, её образа там нет, я перелистал его раз двадцать. Более того, она мне не просто понравилась, я чувствую, что люблю её.

Гул машин всё меньше. Ночь. Светофоры также горят непонятно кому, рекламные билборды с подсветкой дают света больше, чем фонари. Редкие машины проезжают громко и с музыкой.

Я закрываю окно, хотя после того, как помоюсь перед сном, всё равно открою его. Такой городской будильник.

Последний раз смотрю на вуаль лица картины и накрываю полотно. Надеюсь, сегодняшний сон даст мне точный образ.

Душно. Я расстёгиваю верхний воротник рубашки и расслабляю галстук, закатываю рукава. Мой образ получился, как у типичного детектива из американского кина. Не хватает стола, пачки бумаг, пепельницы и уставшего, измученного вида. Ну, и мешки под глазами, куда ж без них.

Только вот я чувствую себя свежо и молодо, будто во мне протекает прохладный родничок. Вокруг светомузыка, играет танцевальный летний хит. Толпа трётся у диджейского пульта, умоляя поставить свою музыку. Закрытое помещение сдавливает толпу в консервы. Я жду её, знаю, что она пошла переодеваться, для медляка. Во сне всё не совсем так, как хочу. Например, в данном случае, я бы 100% её проводил и, скорее всего, мы бы не вернулись танцевать.

Меня немного раздражает, что в этой реальности я какой-то неуверенный тюфяк. Эти слабости мне удалось побороть ещё будучи юношей, теперь же я смазлив и уверен. Но не тут.

Мягкие пальцы щекочут ладонь. Она выдернула меня из рефлексии. На ней белое платье с небольшим декольте. Цвет прекрасно дополняет смуглый загар. Инь и Янь в одной стройной оболочке.

Заиграл бит FRIENDLY THUG 52 NGG из трэка na Circus. Этот бит – изменённая версия вальса фильма Крёстный Отец. Интересный факт: фильм я посмотрел недавно, а вот музыка Френдли Тага для меня открытие прошлых месяцев. Вот подсознание и переключило тумблер музыкального плеера в нужный момент.

Мы кружимся вальсом. Невесомо, нежно, облачно, легко. Не в воздухе, а так, чуть выше пола, не касаясь его. Будто сила небожителей в нас только пробуждалась. На её волосах ещё осталась вчерашняя гладь лунного света. Она – блестит. Поцелуем передаю ей текучую во мне свежесть родника.

Вокруг пусто. Только мы и бит нового репера. Спасибо тебе, Френдли Таг, за чудесный танец с этой красотой.

Вальс вертится бесконечно. Снова это ощущение, что я не хочу уходить.

– Биииииип! – Раздаётся гудок за окном, – куда прёшь, мудила?

Таксисты под окном затеяли грязный и бесполезный срач. База, что сказать.

Снова вернулся ни с чем. Весь день слушаю этот бит и пытаюсь вспомнить лицо. Вуаль немного отодвинулась, теперь мне видны карие глаза и вытянутая форма медного личика. Уже что-то.

Сегодня рисовать не захотелось. Решил посёрфить в инете. С работы я уволился, время откусывалось беспощадно, троглодитом профессией. Короче, посвятил себя искусству.

Денег хватает и с продажи полотен. И вообще, я решил для себя, что они не особо нужны. Важно другое – величие. Его ни за какие бабки не купишь. Это то, что достигается ежедневной работой, победами над самим собой, прыжками выше не только чужой, но и собственной головы. Вот и тренируюсь прыгать. Постоянно.

Меня передёрнуло от гнева и злости. Сука, твою мать! Опять бездарные, ничтожные фанфики в комиксах про двух лезбиянок (осуждаю, это запрещено в РФ) собирают больше просмотров и реакций, чем искусство. Даже не мои картины, нет. Больше, чем классики! Репин, Айвазовский, Васнецов, Шишкин и мой любимый Врубель крутят сальто в гробу, видя ужас, который создаётся идиотами и затмевает наш гений!

Ну вот каким образом, п***растический бред ментальнобольного идиота из Фрунзенского района ( я живу в Выборгском, если что) интересен современной аудитории больше, чем «Демон Сидящий»? Как?

Что с ними не так? Или это со мной? Наверное, я либо самовлюблённый болван, либо живу не в то время. Возможно, я им просто завидую. Мне нужно величие, а им так, побаловаться. Для души. Хотя, какая там к чёрту душа, если они выплёскивают такие помои…

Закрывая окно, я заметил конверт, лежащий на столе. Внутри два фото. Первое, мы стоим после танца. Я держу руку на её плече, хотя в данном случае, лучше взяться за талию. На плечо руку кладут другу, никак не любимой.

А на втором только она. Сидит, слегка склонив голову, на фоне пруда. В руке бумажный самолётик. Ни отправителя, ни получателя. Кто-то решил поиграться со мной. Пускай, мне всё равно. У меня впереди бессонная ночь. Нужно дорисовать лицо и воплотить танец на холсте. Будет тяжко, с передачей движений у меня некоторые проблемы…

Мы поднимаемся по обшарпанной панками бетонной лестнице. Постоянно повторяется действие поворота направо. Всё выше и выше. Странно, что нас ведёт сам Игорь Тальков – советский рок-музыкант.

На каждом из этажей крики, протестные вопли, плакаты, маргинальная молодёжь. Тальков увлечённо о чём-то рассказывает, но я не слушаю. Я и она держимся за руки. Всё то же нежное прикосновение, будто опускаю руку в мармелад. Не кисло, сладко. Я чувствую, что её трясёт, тут ей не по себе.

– Тебе страшно? – Спрашиваю шёпотом, чтобы не прервать Талькова.

– Да. – Говорит она.

Я сжимаю руку крепче, подношу к губам и целую. Она кивнула и тихо сказала:

– Спасибо. Теперь нет.

На фоне бьёт мелодией «Летний дождь» того же Талькова. Вот это тоже интересный момент. Я слышал эту песню ещё в детстве, творчество Игоря показывал отец. Также, песня играла в «Слове Пацана», которое я глянул относительно давно. Песня затерялась в плейлисте. Но картина «Летний дождь» ( в честь песни) получила похвалу. Заработал я тогда неплохо.

Маргиналы ругаются друг с другом, решают судьбу красного государства болтовнёй (вот уж новинка, судьба страны только в разговорах, а не на деле), обсуждают США и развал ГДР. Талькову осталось жить примерно год, а то и меньше. Бедолагу рокера застрелят во время концерта, в гримёрке (вроде), в прямом эфире. Изначальная версия: во время потасовки с охранником Малаховым (однофамильцы с Андреем) певицы «Азиза», тот выхватил наган и третьей пулей застрелил музыканта в сердце. Официальная: его случайно, пытаясь защитить, убил концертный директор с еврейской фамилией Шляфман. Малахов явился с повинной через 10 дней в милицию и всё рассказал. Его выпустили с подпиской о невыезде. Настоящего убийцу заочно арестовали, но так и не взяли, как рассказывал отец.

Почему убили Талькова? Политически он был невыгоден стране. Несмотря на свой любовный хит, Тальков был в первую очередь музыкант-революционер. Я не разделяю его взглядов, хотя творчество уважаю. Мне в целом всё равно, что там в мире политики. Дайте мне то, чем рисовать и то, на чём можно рисовать.

Ну, и с недавних пор хотя бы имя моей любви. Нет, серьёзно, я искал её… Не нашёл.

Мы поднялись на крышу. Ночь накидывает пальтом сумерки на плечи. На ней вызывающий мейк-ап того времени, варёнки и застёгнутая джинсовка. Ей до сих пор не по себе, я вижу, что она ёжится от холода и атмосферы духа перемен. Тальков смотрит в даль. Мы с ней варимся друг в друге.

Я чувствую себя в своей тарелке. Повторюсь, – в реальности мне насрать на политику. Я слишком честен для такого. Но здесь… будто я сам и устроил этот притон. Словно я сам собираюсь идти на демонстрацию в первых рядах и переезжать на запад.

– Это там, – Тальков показывает в направлении ночи. – Вам суждено встретиться там. – Он снова вытягивает руку.

Мы оглядываемся. Тальков проходит между нами напевая «Летний дождь».

– Ты приедешь? – Спрашивает она.

– Да. Я давно ищу тебя. И эти сны…

– А ты уверен, что сны? – Прерывает меня она. – Или твоя реальность, где ты рисуешь картины – сны? – Она кладёт руки мне на плечо и как-то виснет на мне. Отдаётся.

– Я уже ни в чём не уверен. Но я приеду. Мы обязаны встретиться.

– Хорошо. Я уже тебя жду. – Она наклоняет голову и целует меня. Снова сладко. Надо купить мармеладок…

Я за кулисами импровизированной сцены для Талькова. Он машет слушателям и подходит ко мне. Игорь суёт записку и говорит:

– Вот точный адрес куда ехать. Там ты встретишься с Алиной.

– Спасибо, Игорь. А почему ты это делаешь? – В след ему спрашиваю я.

– Ты же чувствуешь себя не на своём месте? Вот и надо сменить его. Дальше, тебя проводит старик. – Он оборачивается, чтобы уйти, но возвращает взгляд на меня, – чуть не забыл. Самолётик сделай.

Я жую мармелад и пересматриваю тот концерт, где убили Игоря. Свет только на сцене. Кто-то прерывает чьё-то выступление с криками: «Стоп музыка! Стоп! Вся милиция, хватит с музыкой. Вся милиция, находящаяся в зале – срочно оцепить ДК Юбилейный, так как только что стреляли в Игоря Талькова. За кулисами был выстрел в Игоря Талькова.» И дальше шум, гам, кадры с кровью на полу. Талькова в одних трусах везёт скорая с красным номером 03.

Очень неприятно видеть это. Пару часов назад, в другой реальности он – с фирменной чёрной повязкой, светлой бородой, длинными волосами и впадшими вглубь, уставшими, проникновенными глазами передавал мне записку. На этих кадрах Игорь еле дышит. Если вообще дышит.

Несмотря на всё это, у меня появилось имя и адрес. Бумажку я нашёл на конверте с фотками, полученными несколько ночей назад.

Эти дни я не рисовал. Искал Алину по соц. сетям, разделу «поиск по фото», силился вспомнить старых коллег, перелистывал школьные альбомы. Ни одной Алины, изображённой на фото, я не знаю.

Решение не заставило долго себя ждать. Я пробил адрес (старый санаторий с прудом), купил билеты на самолёт, дальше электричка и пешком дочапать до места встречи. А что меня держит? Родителям на меня по-барабану, друзей нет, с работы уволился, с бывшей не общаюсь уже год. Поклонники творчества? К сожалению, это поприще самовлюблённых никогда меня не поймёт. Это будет звучать дико, но мне всё равно на их деньги. Они не увидят во мне величие. Самого важного скопищу не понять никогда.

Я выберу любовь, знаю, что мы любим друг друга, но не здесь. Не знаю где, но туда поеду. Портрет Талькова нарисую по пути, в тетради.

Тяжелее всего было лететь в самолёте. Дело в том, что я чувствую себя отлично, когда высплюсь. Ощущения, будто я – сильнейший. Во время полёта кошмары обделили меня таким благословлением.

Я просыпался каждые два-три часа, терзаемый кошмарами. А иллюминатор также передавал программу «Облака». Я снова попадал в царство ужасов. За мной гонялись, хотели убить, я проваливался под воду в машине, я сидел в вентиляции с клоуном (ненавижу их, не знаю почему) и пытался выжить. Но отчётливее всего мне запомнился крайний. Я буду крутить его всю жизнь.

Мы стоим в «рукаве», чтобы зайти в самолёт. Я, семья, друзья и Алина. О чём-то непринуждённо болтаем. Картинка сменяется на трап, мы поднимаемся на борт крылатого металла. Все понимают – близится конец и полёт – это единственное спасение. Народ оглядывается, шепчется, толкается с ручной кладью. Чётко помню цвета. Взлётная полоса, тучи, кожа людей – бледно-бирюзовое.

Я на борту, в месте, где приветливые стюардессы улыбаются и провожают к месту. Только там стоит кофейный аппарат. Алина рядом, она рассказывает мне о чём-то. Чувство страха плотно сковало горло и наши руки. Тыкаю на кнопки, слушаю Алину.

Холод настаёт. Я вижу, что она покрылась панцирем бирюзового льда. Выбегаю из самолёта, прыгаю на полосу и бегу. Оглядываюсь.

Кромка того же бирюзового льда преследует. Не знаю сколько я бежал. Бесконечно-ледяно. Всё время бега, я осознавал, что никого нет. Они все умерли, заледенели. Мама, папа, маленький братик, друзья, Алина. Я один бегу с замёрзшими слезами вперёд. Очень хочется жить. Мне горестно, страшно, холодно. Горло разрывается в крике, словно бомба. Не могу.

Дорога кончается. Передо мной обрыв. Не хочу прыгать, но понимаю, что это единственный шанс спасти пока ещё тёплую шкуру от треклятой бирюзы. Прыгаю вниз, не долетая до края.

Упал на спину. Лёд проносится сверху. Я лежу и смотрю, как мёрзнут слёзы от холодной грусти. «Нет, пожалуйста, нет. Не надо». Левая нога покрывается инеем. И ползёт, словно болезнь, диаспора по скованному телу. Мне больно, страшно, горестно. Чувствую собственную смерть. Ползучую и гадкую. «Мама, папа, братишка, ребята. Алина. Только не это. Простите, я не смог.»

Я чётко помню, как спина липнет цепями ко льду, что подо мной. Как эта хищная тварь отгрызла мне ногу, а потом и всё тело. В конце – я лишился главного. Разума и любви.

Просыпаюсь в холодном поту, тяжело ищу что-то в темноте. Даже немного кричу. Соседний мужик сверил меня на адекватность. Всё хорошо, я жив. Трогаю ногу, бедро. То место, откуда пошёл лёд. Стюардесса в возрасте любезно принесла воды.

– Только безо льда, – говорю, – очень прошу.

– Вы хорошо себя чувствуете?

– Да. – Если это можно назвать «хорошо». – Плохой сон.

Стаканчик оказался бирюзовый…

Я избегал кофейных аппаратов. От аэропорта на такси добрался до станции с электричками. Таксист содрал больше, чем накапало на счётчике. Бесполезно жадине доказывать, что он не прав. Попросит ещё больше.

В электричке, как обещал самому себе, нарисовал портрет Игоря Талькова. Всё из предыдущего сна. Усталые, глубокие глаза, волосы чуть выше плеч, светлая борода, чёрная повязка на лбу. Вообще, один из основных мотиваторов – эти самые клятвы своему эго, личности или душе. Ты можешь не сдержать слово перед начальством, случайным знакомым. Но будь добр отдавать долг самому себе, родным и любимым. Они это заслужили.

Дальше, принялся перерисовывать с фотки портрет Алины. Почти приехали.

Вечерело. На моей станции почти никто не вышел. Нападения в «тёмную» я не боялся. Кругом сплошные пенсионеры и дачники. Вот им надо боятся. Бууу!

Пока дошёл до санатория всё покрылось сумеречной синевой, проглядывались звёзды. Табличка с названием санатория смазана, на входе небольшие статуи трудящихся, ворота покрыты типичным орнаментом, который каждый из нас видел, если живёт в России.

Закрыто на цепь, но меня это не останавливало. Если решил, то делай до конца. Я перекинул рюкзак, перелез через забор, перед этим опираясь на статую. (Да простят мой авантюризм трудящиеся).

Вообще, давно такого не делал. Точнее, никогда не лазил на заброшки, не промышлял зацепингом. Но в детстве удавалось попрыгать по крышам, построить базы в виде шалашей, покататься на тарзанках, сжечь пару покрышек. Короче, как на лет двадцать назад переместился. Ветер думал, а не поддать ли ему свежести? Почему нет? Это он и сделал.

Я добрёл до центральной площади. Классика, чего сказать. Ленин машет рукой, другой держит кепи, вокруг всё заросло некультурной зеленью, фонари выбиты. Стоит карта на ржаво-голубой, обшарпанной дуом «ветер и время» железяке. Столовая, соляные ванны, грязевые ванны, спортцентр, ДК… о! Вот и пруд. Ну твою же налево! Через лес надо идти.

Моё ругательство в тему. Мне нужно повернуть налево.

Шарпаюсь через лес, тропинок нет. Протаптываю сам. Хотел быть первопроходцем в искусстве? Для начала пробей дорожку в лесу, творец! Ветки режут небритую морду, руки замёрзли, брюки непойми в чём. Корни ставят подножки. Воздух и предвкушение встречи будоражат кровь. К лицу бьёт краска. Я весь бледный, а щёки покрыты румянцем.

Не знаю сколько я бродил, телефон начал садится от фонарика. Кинул его на зарядку, на павербанк, что в рюкзаке. И вот – вышел.

Пейзаж пруда, как во сне. Даже кострище в том же месте! Я усаживаюсь на те же корни и гляжу на место, где сидела Алина. Не хватает её, света луны и искр. Что же, надо ждать.

Я надыбал в рюкзаке коробок спичек. Когда курил, то пользовался ими, а не зажигалкой. Пижон, что сказать… Развёл костёр, вышла луна. Запахло тиной и молодостью, которую я выложил на алтарь жертв искусству. Поразительно… я чувствую атмосферу советского, пионерского юношества, в которой я никогда не был. Эту веру в социализм, пломбир, лимонад по две копейки, красный галстучек, идеальный почерк, мечту стать инженером, колхозы, труд, честь и равенство. Да, в такие моменты я бы всё современное потребительство променял на подобную жизнь. Больно интересно то время, в котором не был…

Алины всё нет. Неужели, Игорь наврал? Или я перепутал место? Нет, я точно уверен, что мне сюда. Авантюризм, желание всё поменять и любовь меня сюда привели. А им верить точно можно. Я перелистываю портрет Алины, Игоря. Рассматриваю фотки. Хмм… Игорь говорил про то, что меня проводит старик. Может найти старика?

В кустах что-то зашевелилось. Я резко встаю, оборачиваюсь, ищу чем защититься. На меня выбегает мокрый носик дворовой овчарки. Хееей! Привет, сладкий! Обожаю собак. Они верные, умные и добрые. Очень крутые. Чешу овчарку за ухом, она лезет облизаться. На ошейнике имя: «Старик».

– Фиу-фить! – Свищу я. – Вот это проводник у меня.

– Старик, – послышался голос из других кустов, освещаемый желтком фонарика, – где же ты? А, вот, вижу. Опа, нашёл его! Молодец! Хороший мальчик. – Старик бежит навстречу человеку. Это охранник – пожилой человечек, с щетиной и в кепке с надписью «Охрана».

– Здрасьте, – кидаю я.

– Ну здрасьте-мордастье, курортничек. Чего бродим тут?

– Девушку жду. Не видели её? – Я протягиваю фото Алины.

Охранник осматривает Алину. Никак понять не могу, где я его видел? Может, во сне? Очень кого-то мне напоминает этот охранник.

– Алинку-то? Чего ж не видал, видал. Приходила, токмо, туда. На ту сторону пруда.

– Видимо, я спутал. Она ещё там? Проводите? Мне на ту сторону надо.

– Нет, нет. Всё в порядке. Ты сюда и должен был прийти, Старик не просто так тебя нашёл.

Старик удовлетворительно гавкнул и принялся обнюхивать мой рюкзак. Гав!

– Да? Я просто не знаю, что имел в виду Тальков. Всё ещё не до конца понимаю…

– Игорёк? Да всё правильно он тебе сказал, не переживай! Найдётесь с Алиной. Что ещё сказал Тальков?

– Что Старик проводит, – я киваю на пса.

– Ага. Что ещё?

– В рот пароход! – Ругаюсь я. – Про самолётик забыл!

Охранник протянул фото Алины и сказал:

– Из него делай. И на ту сторону пруда запускай. Он свою дорогу найдёт, не боись. Свой самолётик нашёл?

– Здесь? – Я оглядываюсь.

– Да.

– Не нашёл.

– А к воде ходил?

Я поспешил к пруду. Прямо на берегу валялся мокрый самолётик. Снова конверт. Внутри фото, как я пишу картину с прудом, после первого сна…

Поборов очередное неудивление произошедшему, я запустил самолётик туда, куда показал охранник. Вернулся к нему, рассматривая своё фото.

– Понял?

– Ничегошеньки…

Старик залаял, охранник поддержал лай своим старческим смехом.

– Ну, это норма. Ну поколение, ничего не понимаете, хотя всё, как на ладони. – Он вытянул мозолистую ладонь. – Просто иди за Стариком. Он проводит.

– Ладно. – Старик уже побежал вперёд, а охранник пошёл в кусты, обратно.

– Стойте, – кричу, – вы не с нами?

– Да мне ж за территорией глядеть надо, дубина! Иди за своей Алиной уже, Господи!

– А. Ну спасибо, что ли, Игорь.

Он оборачивается.

– Брат, я не Игорь Тальков. Петь не умею. Предпочитаю другие формы искусства.

Я увидел, что Старик убежал довольно далеко. Охранник уже испарился в лунном свете.

Старик галопом, тряся ушами и языком, несётся по лесу. Пёс вертит хвостом и телом в разные стороны. Я пару раз падал, спотыкаясь о корни и кочки. Старик останавливался, садился рядом со мной и разглядывал, наклонив лохматую головушку. Его глаза говорили, мол, ну чего ж ты споткнулся?

Я чувствовал себя боевым гоплитом, сражающимся за победу своего царя, представленного богом. Рюкзак давит, тело липнет к одежде, горят ссадины.

Вижу сетчатый забор, за ним горят фонари и платформа. Старик пролез снизу, через подкоп, который всегда делают собаки. Я по-своему. Перекинул рюкзак, сам перелез. Когда спрыгивал, чуть не упал. Ноги совсем не держат. Ловкой собачьей беготнёй мы забрались на платформу.

Пёс завёл в пустую электричку. Межвагонные двери хлопали моему триумфу. Нет алкоголиков, гопоты, пенсионеров с огромными телегами, места свободны, нигде не наблёвано, мусор – за бортом нашего старого рельсового корабля. Непривычно даже как-то…

Обессиленный, я падаю на место у окна и вытягиваю ноги. Осматриваю руки. Царапины, грязь, прилипшие к поту листья. Джинсы в пятнах, но не порвались. Страшно, что с моим лицом, если уж всё остальное в таком состоянии. Тяжело дыша, смотрю на Старика, роющегося мордой в рюкзаке.

– Эй, друг, ты чего там забыл? У меня из еды всё кончилось. – Устало говорю я.

Старик вытянул мою тетрадку с рисунками и фото Алины. Лапами он разложил их передо мной. Умнейшее животное.

Я понял, что он хочет, чтобы я опять нарисовал Алину. Но я не смог. Только накидал эскиз, сразу уснул.

Иду по золотому пространству. Нет ни дороги, ни окружения, как такового. Ничего. Только золото-белое полотно вокруг меня. И любовь к Алине.

Слышу собачий лай. В этот же миг, мимо проносится Старик. Собачий звук уже впереди. Тихо-мирно иду за ним, в этом сне бежать не могу.

Рисуется воздушными карандашами силуэт. Вот сейчас надо бежать. Выдать последний залп энергии. Давай, творец!

Разгоняюсь, но очень медленно, словно бегу в гору. Ступням больно, будто наступаю на конструкторы лего. Кричу из всех сил творческого горла:

– А Л И Н А!!!

– Чего орёшь, дурень? – Отзывается силуэт и чухает Старика за ухом.

– Не понял, – останавливаюсь я, – опять вы? А где Алина?

Передо мной стоял охранник. Вот параша! Что опять?!

– Не ори, говорю, – терпеливо повторяет он. – Самолётики улетят.

По мере приближения (почти в упор), удалось разглядеть причал. Внизу пруд. Охранник оттуда вылавливает самолётики, рассматривает их, кивает, складывает заново и запускает в нужном направлении. За бумажной птичкой бежит овчарка, похожая на Старика.

– Что опять? Где Алина?

– Я всё понимаю, – говорит охранник и нагибается за новым самолётом, – ты человек творческий, с характером. Но потерпи ещё немного. Тебе дойти-то, всего-ничего.

– А как я пойму, что дошёл туда?

– Старика из виду потеряешь и свет в глаза ударит. Там Алина уже ждёт. Ты идёшь к ней или тут болтать будешь? – Он ловко пересобрал оригами и запустил его.

– Только ответьте мне на пару вопросов, уж очень меня разъедает интерес…

– Эххх, – кряхтит он, – его дама жизни ждёт, а он тут с глупым дедом чаи гоняет. Ты самый непонятный из всех. Ну, задавай уж, чего тут.

– Что это вокруг? Куда я иду.

Охранник протёр полотенцем руки, поправил кепку. Повернулся в сторону пруда.

– Это пруд. Ты же понимаешь, как работают сны?

– Не очень.

– Тогда слушай. Сны – проекторы твоего подсознания. Оно работает быстрее, чем сознание. То есть то, что у тебя происходит неосознанно действует скорее и лучше, чем то, над чем ты постоянно размышляешь. Сны – сигналы подсознания. То есть они показывают то, что ты пока не осознал. Понимаешь?

– Да.

– И знаешь, что показывали твои сны? Что ты одинок. Ты не на своём месте. Для этого есть мы со Стариком. Я и Старик переправляем людей в свои места. Даём подсказки, ведём.

– Подсказки – это фотографии на моём столе?

– Именно. Если человек с ними не возится, как возился ты, значит он ничегошеньки не хочет менять в своей жизни. Ты захотел, нашёл и поменял. Истина: тот кто ищет, всегда найдёт. – Охранник улыбнулся.

– А самолёты? Пруды?

– А, – махнул он. – Формальность. Способ коммуникации между нами. Мы же не можем лезть в твои сны. Мы отвечаем за твою переправу. Вот ты на ней. Была одна жизнь, а теперь другая.

– Там, – я показываю в сторону выхода, – всё совсем разное? Хотя, не отвечайте. Там Алина и это главное. Спасибо, я всё примерно понял. Мне пора. Ещё раз спасибо вам.

– Да не за что.

Я иду вперёд, Старик весело обгоняет меня, огибает ноги и снова выходит вперёд. Но я задаю последний вопрос охраннику.

– Кто вы?

– А ты не догадываешься?

– Кроме Игоря Талькова догадок не было…

– Ты знаешь.

– Вряд ли.

– Тогда обернись.

Охранник проводит пятернёй перед пожилым лицом. Он стал молодым.

– Узнал красавчика? – На меня смотрел я сам. То есть он и был мной. Его голос помолодел.

– Вы… – это я?

– Да. Только из другой жизни. – Он провёл рукой обратно и снова стал пожилым.

Причал растворился. Оказывается, я всё это время шёл. Думал про Алину. Предвкушал встречу. Интересно, а она вообще в курсе? Наверное, да. Я рад, что сделал такой выбор по смене жизни на другую. В той, уже старой, у меня ничего не было. Мне плевать, как всё изменится после ухода меня. Не сказал бы, что я прямо-таки важная шишка. Так, пылинка на шишке скорее.

Единственное, что жалко – могу разучиться рисовать. Ведь жизнь-то другая. Могут быть и другие способности. Хотя, писать полотна можно и обучиться заново. Если я научился любить, то и всё остальное дастся. Стоит только приложить усилия, и чтобы кто-то близкий сказал: «Ты всё делаешь правильно. У тебя обязательно получится. Я верю.»

Тем временем, Старик пропал. Золото сменилось на белое. Было золото, а теперь платина. Я продолжая идти, выставив руки перед глазами, словно на меня уставились фары грузовика.

Просыпаюсь на том же месте электрички. За окном яркое утро, солнце долбится в окно. Стоим на месте. Щурясь, хмурой мордой я роюсь в рюкзаке. Документы те же, на телефоне дата и время из прошлой жизни. Не другие. Пока ковырялся в паспорте, заметил что руки и одежда чистые. Старика нет.

Надо выходить. Питерский вокзал. Вокруг толпы летних туристов-однодневок, семьи, местные, вернувшиеся в город непонятно зачем. Стоп. Я же улетал на самолёте…

Получилось.

Я чувствую на глазах мягкие руки. Это именно они. Есть, есть, есть, есть! Вот она!

– Угадай кто, – говорит ветерок её голосом.

– Алина.

Она отпускает руки, разворачивает меня и визжит от счастья. Обнимаемся. Алина упорно пытается что-то рассказать, но я показываю отсутствие манер. Просто целую её в бронзово-розовые губы.

Мы уходим с вокзала в обнимку. Не знаю куда. Надеюсь, моя квартира в этой жизни находится по тому же адресу. А рядом бежит Старик.

– Истина: тот кто ищет, всегда найдёт. – Слышу я голос охранника в своей голове.

В последний раз.