THE CREATOR: Who Is Writing You?

Мы привыкли считать созиданием нечто внешнее: написать книгу, снять фильм, построить дом, придумать бизнес, сочинить музыку, создать произведение искусства. Само слово «создатель» обычно предполагает объект, который однажды возникнет за пределами его автора и станет самостоятельной частью мира. Но, возможно, самое сложное и самое недооцененное создание происходит еще до всего этого — внутри человека, который постепенно формирует собственную личность, отношение к миру, систему координат и, наконец, ту версию себя, которая однажды сможет создать то, чего прежде не существовало. Человек в этом смысле не только результат собственной биографии. Он еще и ее продолжение, редактор и, в некоторой степени, автор. Мы рождаемся с определенным набором данных, попадаем в конкретную семью, впитываем первые представления о любви, безопасности, успехе и собственной ценности задолго до того, как оказываемся способны критически их оценить. Затем к этому добавляются случайности, травмы, встречи, образование, культура, информационная среда — огромное количество материала, из которого постепенно складывается то, что мы называем собой. Большая часть этого материала нам не принадлежала изначально. Но вопрос о том, что мы сделаем с ним дальше, уже гораздо сложнее.

Из моих убеждений, человек должен однажды решиться стать создателем. Мы не выбираем обстоятельства рождения, историческую эпоху и множество других вещей, способных радикально изменить жизнь. Но внутри пространства неконтролируемого остается территория, которая все-таки принадлежит нам: то, чему мы позволяем занимать собственное сознание, чему придаем значение, те убеждения, которые продолжаем носить с собой после того, как обстоятельства, их породившие, давно исчезли, и, наконец, образ человека, которым собираемся стать. Эта мысль существует в самых разных интеллектуальных традициях — от аристотелевского представления о характере как результате повторяющегося действия до экзистенциалистской идеи о том, что человек не просто обнаруживает себя, но в определенной степени создает себя через выбор. Современная психология говорит об этом менее возвышенным языком, но не менее интересно: наши представления о возможном будущем «я» действительно способны связывать мотивацию, цели и настоящее поведение.¹ Возможно, именно отсюда начинается созидание — не с вопроса «что я хочу получить?», а с гораздо более трудного: «кем мне необходимо стать, чтобы создать это?».

Есть очень интересная особенность некоторых людей, достигших действительно исключительного уровня: они словно раньше других начинают жить не только в своем настоящем, но и в собственной будущей версии. Не обязательно сознательно и уж точно не обязательно в мистическом смысле. Они создают достаточно ясный образ того, кем хотят быть, а затем постепенно подчиняют ему собственное поведение. В психологии существует понятие possible selves — «возможные Я»: представления человека о том, кем он может стать, кем хотел бы стать или, напротив, кем опасается стать. Hazel Markus и Paula Nurius еще в 1986 году предложили рассматривать такие образы не просто как фантазии о будущем, а как когнитивные конструкции, связывающие самовосприятие с мотивацией: возможное «я» становится своеобразной точкой, относительно которой настоящее получает направление и смысл.² У философов эта же проблема появлялась под другими именами: у Уильяма Джеймса — как возможные социальные версии «я», у Карла Роджерса — как соотношение реального и идеального «я», у Ницше — как задача самоформирования, превращения собственной жизни в произведение, которому необходимо придать форму. Майкл Джексон — чрезвычайно показательный пример именно этого механизма. В двадцать один год, в ноябре 1979-го, во время Destiny Tour он написал на обороте гастрольного маршрута текст, который позднее стали называть его личным манифестом. В нем нет привычного для современной культуры списка желаний — сколько денег заработать, какую машину купить, в каком доме жить. Напротив, первая же формулировка звучит почти как объявление о намеренном рождении новой личности: “I want a whole new character, a whole new look. I should be a totally different person.” — «Я хочу совершенно новый характер, совершенно новый образ. Я должен быть совершенно другим человеком».

Далее он пишет о желании стать новым актером, певцом и танцором, который потрясет мир; называет будущего себя perfectionist, researcher, trainer, master — перфекционистом, исследователем, тренером и мастером; говорит о необходимости создать собственную систему тренировок, изучить всю историю индустрии и продолжить ее там, где остановились великие. И, наконец, появляется почти мальчишеское по форме, но очень серьезное по смыслу: “I will be magic.”³ Это важно не потому, что Майкл однажды написал несколько красивых предложений и затем Вселенная исполнила написанное. Подобная интерпретация была бы слишком простой и, главное, несправедливой к объему работы, который стоял за его результатом. В этом документе гораздо интереснее другое: он описывает не столько желаемую жизнь, сколько человека, который должен эту жизнь создать. Его интересует не только конечный результат, но и личность, способная его произвести: perfectionist, researcher, trainer, master — перфекционист, исследователь, тренер, мастер. Даже формулировка о собственной «системе тренировок» принципиальна: будущий Майкл должен не просто обладать талантом, он должен построить механизм, который позволит этому таланту реализоваться.

Именно здесь возникает мысль о собственной утопии личности: о прототипе своей идеальной версии, каким-то образом уже существующей в возможном будущем. Человека, который знает, чего хочет; умеет работать, когда исчезает первоначальный энтузиазм; способен быть свободным от того, что когда-то определяло его; обладает необходимой ему смелостью, дисциплиной, знаниями, вкусом, глубиной. И мне кажется невероятно сильной сама возможность жить так, будто ты уже свой идеал, будто ты уже являешься прототипом этой собственной идеальной личности в своей утопии. Смотреть на сегодняшнюю жизнь из точки, в которой эта версия уже существует, и спрашивать себя: что бы сделал он? Тогда утопия перестает быть отвлеченной мечтой и становится внутренней системой координат. Получается любопытная вещь: чтобы создать новую жизнь, человеку иногда сначала приходится создать ее обитателя. Поэтому разговор об аффирмациях имеет смысл только внутри гораздо более широкого разговора о сознании.

Аффирмация — позитивное утверждение, с помощью которого человек сознательно формулирует определенное представление о себе, своих возможностях или направлении собственной жизни. Современная культура самопомощи превратила ее почти в магическую формулу: повторяй «я богат», «я успешен», «я достоин любви» достаточно долго — и подсознание будто бы не выдержит и однажды сдастся. Однако психологические исследования показывают, что механизм значительно сложнее. В известном эксперименте Joanne Wood, W. Q. Elaine Perunovic и John W. Lee участники с низкой самооценкой, многократно повторявшие утверждение “I’m a lovable person”, в некоторых условиях чувствовали себя хуже, тогда как у людей с изначально более высокой самооценкой эффект был иным.⁴ Это вполне объяснимо: если человек годами живет внутри убеждения «я недостаточно хорош», а затем заставляет себя произносить «я великолепен», между новой фразой и существующей картиной себя возникает слишком большая дистанция. Новое утверждение не обязательно уничтожает старую конструкцию; иногда оно лишь оказывается поверх нее. Но здесь важно не перепутать две разные вещи. В психологии существует отдельная теория self-affirmation — самоутверждения, разработанная Claude Steele. Она касается не механического повторения приятных фраз, а способности человека сохранять ощущение собственной целостности, обращаясь к действительно значимым для него ценностям, особенно в ситуациях, угрожающих его представлению о себе.⁵

Это гораздо интереснее популярного «positive mind»: работа происходит не с тем, чтобы убедить себя в любой желаемой версии реальности, а с тем, чтобы укрепить фундамент, на котором человек способен выдерживать противоречия, ошибки и угрозу собственной самооценке. Поэтому в случае Майкла особенно важно не вырывать из его записей одну красивую фразу “I will be magic”, превращая ее в мотивационный плакат. Рядом находятся совсем другие утверждения: “I will be a perfectionist, a researcher, a trainer, a master”, “I must have the most incredible training system”, “I will study”.³ Желаемая идентичность у него была неотделима от практики. Он не просто представлял великого артиста — он представлял систему, которая должна была сделать этого артиста возможным. Именно здесь заканчивается магическое мышление и начинается созидание: мысль получает продолжение в поведении. Можно сколько угодно писать поверх старой программы новые слова, но если не попытаться понять механизм, заставляющий человека снова и снова возвращаться к прежнему сценарию, новая фраза рискует остаться красивой надписью на старой стене. Именно здесь становится интересной идея Джо Диспенза из книги Breaking the Habit of Being Yourself: How to Lose Your Mind and Create a New One. Диспенза предлагает рассматривать привычные мысли, эмоциональные состояния и поведенческие реакции как автоматизированные паттерны, которые человек способен начать замечать и постепенно перестраивать посредством медитативных практик, направленного внимания и мысленной репетиции будущего поведения.

В его системе присутствует идея «перепрошивки» — метафора, описывающая глубокую перестройку привычного способа реагировать на мир. Однако здесь необходима интеллектуальная осторожность: популярные нейронаучные объяснения Диспензы значительно шире того, что позволяет утверждать современная доказательная психология, поэтому его концепцию продуктивнее использовать как философско-практическую модель самонаблюдения, а не как буквальное описание работы мозга. При этом сама мысль о необходимости работать не только с содержанием сознательных мыслей, но и с автоматическими процессами вполне совместима с психологической наукой. Изменение начинается не только с того, что мы хотим думать, но и с обнаружения того, что уже думает внутри нас без нашего непосредственного участия. За этим могут стоять усвоенные убеждения, эмоциональные ассоциации, модели привязанности, способы интерпретации опыта и давно закрепившиеся поведенческие стратегии.

Если ребенок усваивает, что любовь, одобрение или спокойствие зависят от его достижений, хорошего поведения или соответствия высоким требованиям, то во взрослом возрасте стремление к успеху может оказаться не только выражением амбиций, но и способом постоянно подтверждать собственную ценность. Исследования родительского контроля и так называемого conditional regard — условного принятия, при котором тепло и одобрение становятся зависимыми от соответствия определенным ожиданиям, — связывают такую среду с более контролируемой мотивацией, внутренним напряжением и некоторыми формами перфекционизма.⁷ Поэтому из детей, которым с ранних лет приходится «заслуживать» одобрение, действительно могут вырастать чрезвычайно результативные люди; однако превращать эту закономерность в формулу «травма производит гения» было бы столь же неправильно, сколь романтизировать само страдание. Один и тот же механизм способен одновременно сформировать дисциплину, высокую планку и невероятную работоспособность — и породить невозможность почувствовать, что сделано достаточно. И здесь особенно интересен Майкл: его детство, ранняя профессионализация, жесткая требовательность отца и необходимость постоянно соответствовать чрезвычайно высокой планке, вероятно, стали частью той внутренней конструкции, из которой позднее выросло его отношение к мастерству. Но его нельзя объяснить одной травмой, как нельзя объяснить его успех одной аффирмацией. В нем сошлись врожденные данные, музыкальность, ранняя подготовка, культура, дисциплина, колоссальный объем работы, способность учиться, люди вокруг него, исторический момент и множество обстоятельств, которые невозможно свести к единой психологической формуле. Значительно интереснее другое: он сознательно работал с тем, кем становился.

В этом смысле медитация становится не еще одним модным атрибутом успешного человека, а совершенно иным способом взаимодействия с собственным мышлением. Аффирмация говорит: обрати внимание на эту мысль. Медитативная практика в своей основе предлагает другое: заметь сам факт того, что мысль возникла. Она может быть основана на фактах, может быть искаженной, может быть полезной или разрушительной, но само ее появление еще не воплощает ее в реальность.

Исследования mindfulness — осознанности, то есть практик намеренного и относительно неоценочного внимания к текущему опыту, — действительно обнаруживают связи с процессами внимания, эмоциональной регуляции и саморегуляции, хотя размеры эффектов обычно невелики, исследования неоднородны, а популярное выражение «медитация перепрошивает мозг» значительно сильнее самих данных.⁸ Поэтому здесь разумнее говорить не о буквальной «перепрошивке», а о постепенном изменении привычных способов направлять внимание, замечать внутренние реакции и выбирать отношение к ним. Возможно, именно здесь находится одна из самых недооцененных форм человеческой свободы. Мы не всегда выбираем, какая мысль возникает первой. Но в значительной степени можем выбирать, какую мысль продолжать кормить своим вниманием.

Сознание можно представить как бесконечную ленту. В нее без нашего разрешения попадают воспоминания, тревоги, чужие фразы, желания, фантазии, зависть, вдохновение, идеи, страхи, случайные ассоциации. Мы не можем полностью контролировать появление каждого элемента этой ленты — так же, как не можем контролировать, какой пост первым попадется нам в Instagram. Но у нас есть другая возможность: можно пролистать, можно задержаться, можно отметить, можно сохранить, можно вернуться к одному и тому же содержанию десятки раз. Постепенно алгоритм понимает, что удерживает наше внимание. С человеческим мозгом, разумеется, все значительно сложнее, однако сама метафора удивительно точна: внимание — это форма инвестиции. То, к чему мы возвращаемся, что рассматриваем со всех сторон, чему ищем подтверждения и что эмоционально подкрепляем, получает все больше места в нашей внутренней жизни. Если мы бесконечно возвращаемся к одному и тому же содержанию, оно становится знакомым, а знакомое психика действительно способна воспринимать иначе, чем новое и неопределенное. Отсюда начинается и разговор об информационном шуме.

Мы живем в странной исторической реальности: впервые в истории человеку доступно практически бесконечное количество чужих жизней, конфликтов, трагедий, мнений и страхов — причем большая часть этого потока приходит к нему круглосуточно и практически без усилий с его стороны. Информационная среда конкурирует за внимание не потому, что все ее содержание одинаково важно, а потому, что внимание стало экономическим ресурсом. Что произошло бы с человеком, если бы в его ежедневной ленте было значительно меньше бессмысленного негатива? Возможно, в его сознании освободилось бы пространство для чего-то другого. И вот это пространство особенно важно, потому что пока мы постоянно потребляем, нам трудно создавать.

В этом смысле Майкл интересен еще и второй, гораздо более поздней рукописью, обнаруженной на обороте листа из The Lodge at Pebble Beach. В ней он рассуждает о том, что то, что человек помещает в собственный ум, о чем думает и что делает, участвует в формировании его личности; далее появляется мысль: “We can program ourselves to be the people we want to be” — «мы можем программировать себя, чтобы стать теми людьми, которыми хотим быть». Важнейшее продолжение этой идеи состоит в том, что Майкл тут же связывает ее не с пассивной визуализацией, а с физической и ментальной системой обучения, изучением великих мастеров и практикой.⁹

Даже здесь мысль должна получить физическое продолжение: то, что помещается в сознание, должно быть превращено в систему обучения и действия. Эта идея, конечно, старше любой современной литературы по самопомощи. У Аристотеля характер формируется через повторяющееся действие: мы становимся определенным образом не благодаря единичному решению, а благодаря устойчивой практике. Ницше радикализирует эту мысль, превращая самоформирование почти в художественный принцип: человеку недостаточно обнаружить готовую сущность, ему необходимо придать собственной жизни форму. У Сартра существование также не исчерпывается заранее выданной сущностью: выбор и действие участвуют в том, кем человек становится. А Виктор Франкл вводит необходимое ограничение всей этой философии: человек не всемогущ, обстоятельства не всегда подчиняются его воле, но даже внутри предельной несвободы остается пространство отношения к происходящему. Создатель — тот, кто начинает различать то, что ему не принадлежит, и то, за что он все-таки отвечает.

И, возможно, именно здесь особенно интересно сопоставить эту идею с куда более эзотерической, но культурно влиятельной традицией трансерфинга Вадима Зеланда. Его концепция намерения, внимания к «сценарию», отказа от избыточной важности и сознательного выбора того, чему человек позволяет занимать свое внутреннее пространство построена уже не на языке академической психологии, а на метафизической модели мира.¹⁰

Поэтому принимать ее буквально нет необходимости. Но если снять эзотерическую оболочку, некоторые интуиции оказываются удивительно созвучными современной психологии внимания и саморегуляции: человек действительно не способен контролировать весь поток происходящего, зато способен в определенной степени выбирать, на чем задерживаться, какие интерпретации поддерживать и какие действия из них следуют. То, что у Зеланда описывается как управление вниманием и отказ от подпитки нежелательных сценариев, в психологическом языке можно рассматривать как попытку изменить привычные циклы внимания, интерпретации и поведения. Здесь Зеланд может существовать не как доказательство научной теории, а как еще один культурный язык для той же человеческой интуиции. Возможно, поэтому случай Майкла так интересен: он не просто представлял образ, к которому стремился, — он работал с тем, кем становился, снова и снова возвращаясь к вопросу, кем должен стать, чтобы достичь собственного представления о совершенстве. И в этом же контексте его детство приобретает более сложное значение.

Постоянная необходимость соответствовать чрезвычайно высокой планке, ранняя профессионализация, требовательность отца могли способствовать развитию той самой безжалостной ориентированности на результат, которая впоследствии проявлялась в его отношении к работе и мастерству. Одна и та же черта, которая помогает человеку стать выдающимся достигатором, способна одновременно стать источником перфекционизма и невозможности почувствовать, что сделано достаточно. И все же в нем остается что-то особенно интересное: свет, который не был окончательно вытеснен требовательностью к себе. Он мог бесконечно совершенствовать форму, звук, движение, образ — и при этом сохранял в творчестве постоянное возвращение к детству, любви, миру, состраданию, человеческой связи. В этом есть почти парадоксальная целостность: человек, одержимый совершенством, не перестал интересоваться тем, что несовершенно и уязвимо. Можно сделать то, что он сделал на фундаментальном уровне: создать собственный образ человека, которым ты хочешь стать, и начать строить систему, которая позволит этому человеку однажды появиться. В этом, возможно, и заключается разница между аффирмацией и созиданием. Аффирмация формулирует направление: «я такой». Создатель задает следующий вопрос: «что я могу сделать сегодня, чтобы это стало правдой?».

Тогда мысли перестают быть исключительно внутренним шумом. Они становятся материалом, внимание — инструментом, привычки — способом придать этому материалу форму. Мы часто думаем, что свобода — это возможность получить все, чего хочется. Но, возможно, существует более сложная свобода: возможность не позволять всему, что попадает внутрь тебя, становиться тобой. Создатель начинается именно здесь — в момент, когда человек перестает воспринимать собственную психику как нечто, что просто случилось с ним, и впервые смотрит на нее как на пространство, с которым можно работать. Прежде чем человек создает новую жизнь, ему, возможно, приходится совершить гораздо более фундаментальный акт творчества: создать человека, который способен в ней жить.