Не беспокойтесь, это для моего тг-канала»: Как меня чуть не сделали героиней реалити-шоу о «сломанных» людях
Так началась наша первая сессия с женщиной, назовём её Ксенией. Её история была выписана с кинематографической детализацией: токсичный развод, предательство бизнес-партнёра, потеря ребёнка (выкидыш на позднем сроке). Она говорила ровно, почти без эмоций, как будто зачитывала закадровый текст. Я слушала, отмечая про себя странную диссоциацию — между ужасом событий и ледяным спокойствием в её голосе.
Но через двадцать минут моё внимание привлек её взгляд. Он постоянно смещался с моего лица чуть вниз и в сторону, на колени. Туда, где лежала её сумочка с чуть приоткрытым клапаном. Внутри слабо, но мерцал экран. Не телефонный. Похожий на экран компактной камеры или диктофона с дисплеем.
В перерыве между сессиями (а она настаивала на формате «интенсива» — два часа подряд) я «случайно» пролила рядом с её сумкой воду. Извинилась, предложила бумажную салфетку. Пока она отвлекалась, я успела разглядеть в проёме сумки не диктофон, а миниатюрную камеру-пуговицу с индикатором записи.
«Это для моего личного архива, чтобы потом переслушать ваши мудрые советы»
Я не стала раскрывать карты сразу. На второй встрече, когда она снова начала свой отрепетированный монолог, я мягко прервала её:— Ксения, я вижу, вам важно фиксировать процесс. Но у меня есть правило: в кабинете нет места технике. Это пространство для живых, а не записанных эмоций.Она замерла на секунду, а затем… рассмеялась. Не нервно, а уверенно, почти победно.— Ой, Анна, вы меня раскусили! Ладно, не буду врать. Это для моего нового проекта — закрытого Telegram-канала. Там только избранные подписчики, которые ценят честность. Я веду дневник выздоровления «Из пепла». Моя история вдохновляет сотни людей! А ваши комментарии… — она сделала многозначительную паузу, — это просто золото. Экспертное мнение в реальном времени. Без цензуры.Она говорила так, как будто делала мне комплимент и одолжение одновременно. В её картине мира она была не клиентом, а соавтором контента, а я — приглашённым экспертом, которого не спросили о согласии.
«Но вы же понимаете, это же помогает другим! Я нормализую терапию!»
Это была не терапия. Это было реалити-шоу, где:
- Её трагедии стали сюжетными поворотами.
- Мои вопросы — интервью для раскрытия персонажа.
- Наш рабочий альянс — история для монетизации.
Я отказалась продолжать. Объяснила, что не могу быть частью этого спектакля, где её настоящее горе рискует превратиться в развлечение для «избранной» аудитории, а профессиональная помощь — в бесплатный контент.В ответ я получила не извинения, а холодное: «Жаль. Вы бы отлично смотрелись в моём проекте».
Именно так рождается не клоунада, а нечто более опасное — эксплуатационный цинизм. Когда на смену шоуменам приходят кураторы человеческой боли, которые:
- Создают приватные клубы по интересам к страданию. Их аудитория — не миллионы, а несколько тысяч «посвящённых», что создаёт иллюзию элитарности и безопасности. «Только для своих».
- Торгуют интимностью как эксклюзивом. Откровенность становится платным контентом. Чем «страшнее» и личнее история, тем выше её стоимость в виде донатов или подписок.
- Превращают специалиста в невольного актёра. Они приходят не за помощью, а за легитимацией. Ваши профессиональные реплики должны добавить глубины и достоверности их личному бренду страдальца-победителя.
- Стирают грань между поддержкой и вуайеризмом. Их подписчики уверены, что «помогают» и «сопереживают», а на деле потребляют чужую боль как сериал, ожидая нового эпизода.
Как отличить человека, который хочет жить, от того, кто хочет снять о своей жизни сериал?
- Он говорит о чувствах или о сюжете? «Мне больно» vs. «У меня была потрясающая по драматизму неделя».
- Он ищет облегчения или хлёсткую формулировку? Его вопросы направлены на понимание себя или на то, чтобы получить от вас цитату для поста?
- Где его боль — в теле или в сценарии? Настоящая травма живёт в психосоматике, в бессоннице, в панике. Постановочная — только в идеально выстроенной истории.
Психология сегодня стоит перед выбором: остаться профессией или стать поставщиком сырья для человеко-ориентированного шоу-бизнеса, где главный хит — твоя собственная, выставленная на продажу, душевная рана.
Я выбираю тишину кабинета. Даже если за его дверью кто-то снимает очередной сезон «Величайшего страдальца». Потому что настоящее исцеление происходит не в кадре, а в той мужественной, негероической тишине, где человек наконец слышит не аплодисменты, а собственное, тихое, начинающее биться вновь сердце.