Реестр орошений

«Клизматорий» прятался в цоколе бизнес-центра. Администратор с прической-ракушкой заносила заказы в гроссбух, словно рецепты на вечность. Суть была проста: принудительное глубокое орошение обидчику — без побоев, только клизма.

Мастер Викентий, похожий на уставшего виолончелиста, собирал кофр: матовая кружка Эсмарха, стерильные трубки, раствор температуры тела и связующее — порошок ламинарии, превращающий жидкость в тягучий кисель, оседающий недельной тяжестью воспоминаний.

Заказчица, комкая рукав свитера, рассказывала о профессоре Анциферове — он украл её гипотезу, опозорил на кафедре, отнял право на сон. «Его разум — святилище, — шептала она. — Хочу, чтобы это святилище осквернили самым низменным способом».

Викентий кивнул. Он считал себя гомеопатом вендетты, верил, что перед клизмой равны все: академик и грешник. Это терапия стыдом.

Анциферова взяли поздно вечером в лаборатории, пахнущей озоном и мышами. Двое в масках мягко уложили его грудью на рабочий стол поверх клеенки. Крик застрял в горле сиплым недоумением.

— Вы — перистальтическая волна, — сказал Викентий, натягивая перчатки. — Сейчас почувствуете.

Холодный гель, введение наконечника, шорох жидкости, устремлённой вспять. Профессор замер. Тело наполнялось чужеродной тяжестью, словно он проглотил ртутный шар; запахло миндалём — чистотой и последним предупреждением.

Викентий склонился к уху:

— Здесь, в сигмовидной кишке, растворяется ваша неприкосновенность. Выше — ваше имя с обложки статьи. А в поперечной колышется стыд. Чувствуете, как гордыня становится срочной?

Маска величия треснула. Позвоночник, привыкший к бронзе, стал мягким хрящем. Тело молило об избавлении, но Викентий медлил, вплавляя в подкорку: гениальность — не броня, а тонус сфинктера.

Через час Анциферов сидел в туалете кафедры, обхватив голову. Вода уносила не только шлаки — саму душу. Наутро он снял фамилию со статьи и дал положительный отзыв. Коллеги недоумевали. Но секретарша замечала: великий нейрофизиолог вздрагивает от любого звука льющейся воды, а на рабочем столе рядом с микроскопом теперь всегда стоит бутылка свежего кефира — икона покаяния. Настоящая месть — не боль, а пожизненная гигиена души, начатая с самого грязного её места.