Мурашки от музыки: что про них выяснили за сорок лет исследований

Ощущение, которое иногда называют музыкальным оргазмом, в научных статьях проходит как фриссон. Это не метафора и не фигура речи: во время него меняется электропроводность кожи, сбивается дыхание, поднимаются волоски на предплечьях. За последние сорок лет фриссон измерили томографом, разобрали по нотам и даже отключили таблеткой. Собрал, что из этого известно точно, что спорно и почему запрограммировать мурашки до сих пор не получается.

Первым его всерьез описал фармаколог Аврам Гольдштейн из Стэнфорда в 1980 году. Он опрашивал людей про «острые ощущения» от искусства и обнаружил, что примерно половина опрошенных испытывает характерное покалывание в ответ на эмоционально возбуждающие стимулы, причем музыка оказалась самым действенным из них.

Через одиннадцать лет британский психолог Джон Слобода опросил 83 слушателя уже подробнее. Мурашки по спине, смех, слезы и ком в горле отметили больше 80 процентов респондентов. Разброс между «половиной» и «восемьюдесятью процентами» объясняется формулировками вопросов, и точной цифры до сих пор нет, что стоит держать в голове при чтении любых обзоров на эту тему.

Ключевое отличие фриссона от обычного «мне понравилось» в том, что он оставляет следы в теле. Исследователи фиксируют кожно-гальваническую реакцию, изменения пульса, дыхания и температуры кожи, расширение зрачка. Это дает редкую для эмоций возможность: событие можно засечь в конкретную секунду и связать с конкретным тактом.

Первую нейровизуализацию сделали Анна Блад и Роберт Заторре в 2001 году. С помощью ПЭТ они показали, что пиковые эмоциональные реакции на музыку сопровождаются усилением кровотока в вентральном стриатуме, миндалине и других областях, связанных с эмоциями и системой вознаграждения. То есть музыка активирует ту же схему, что еда, секс и деньги, хотя сама по себе никакой биологической выгоды не несет.

Через десять лет группа Валори Салимпур уточнила картину. Комбинация ПЭТ и фМРТ показала, что выброс дофамина при прослушивании приятной музыки выше, чем при нейтральной, и его уровень коррелирует со степенью эмоционального возбуждения. Самое интересное там в другом: выброс идет двумя фазами, отдельный пик на подходе к кульминации и отдельный в момент разрешения. Предвкушение мурашек работает как самостоятельное вознаграждение, поэтому знакомый трек перед любимым припевом заводит не хуже, чем сам припев.

Все это оставалось корреляцией, пока в 2019 году Лаура Феррери с коллегами не поставила эксперимент с препаратами. Участникам в двойном слепом режиме давали предшественник дофамина (леводопу), антагонист дофаминовых рецепторов (рисперидон) или плацебо, после чего они слушали музыку. Результат оказался симметричным: рисперидон сократил время, в течение которого люди сообщали о мурашках, на 43 процента, а леводопа увеличила его на 65 процентов относительно плацебо.

Тут же полезно знать и про соседнюю линию исследований, где все вышло не так гладко. С опиоидной системой ясности нет до сих пор. Гольдштейн в 1980 году не получил последовательного снижения мурашек после инъекции налоксона; Маллик с коллегами в 2017 году показали, что блокада опиоидной передачи налтрексоном снижает субъективные оценки удовольствия; Ленг с коллегами в 2021 году на выборке из 49 человек не нашли изменений в самоотчетах, но зафиксировали снижение расширения зрачка. Три исследования, три разных результата.

Слобода в той же работе 1991 года попросил людей указать конкретные фрагменты, которые надежно вызывают реакцию, и разобрал их по нотам. Слезы чаще всего вызывали пассажи с секвенциями и задержаниями, а мурашки по спине шли на новых или неожиданных гармониях. Это, кстати, разные реакции с разными триггерами, хотя в популярных пересказах их постоянно смешивают.

Более поздние работы добавили к списку остальное: неожиданные гармонии, неожиданная динамика и вступление нового голоса, например соло; причем вступление нового голоса выглядит самым сильным музыкальным триггером фриссона. Сюда же относят смену тональности, расширение регистра, момент, когда к одинокому голосу подключается весь состав.

Общий знаменатель у всего перечисленного один: нарушенное ожидание. Идея о том, что музыкальная эмоция возникает из нарушения временных или гармонических ожиданий, восходит еще к философу музыки Леонарду Мейеру и перекликается с современными представлениями о восприятии как активном предсказании. Мозг непрерывно достраивает, что прозвучит дальше, и платит дофамином за удачно обманутый прогноз.

В 2016 году Мэтью Сакс с коллегами сравнил тех, кто регулярно ловит мурашки, с теми, у кого их не бывает, при помощи диффузионной тензорной томографии. Оказалось, что различия в связности белого вещества между сенсорными зонами верхней височной извилины и областями островка и медиальной префронтальной коры объясняют индивидуальные различия в чувствительности к музыкальному вознаграждению. Проще говоря, у одних людей слуховая кора связана с эмоциональными центрами более плотным пучком волокон.

Вторая линия объяснений идет от личности. Люди с высокой открытостью опыту чаще сообщают о мурашках, но часть исследований эти результаты не подтверждает, поэтому личностная гипотеза остается спорной.

Отдельная и довольно неожиданная история касается тех, для кого музыка вообще ничего не значит. Специфическая музыкальная ангедония затрагивает от трех до пяти процентов населения, и у этих людей снижена функциональная связность между зонами обработки звука и подкорковыми структурами вознаграждения. При этом восприятие музыки у них не нарушено, чувствительность к другим видам вознаграждения сохранна, депрессии нет. Человек различает мелодии, слышит фальшь, но не понимает, из-за чего вокруг столько шума.

Практическая ценность фриссона в том, что он превращает размытое «зацепило» в событие с временной меткой. Кожно-гальваническая реакция и пупиллометрия ловят его в конкретную секунду, а значит, эмоциональный отклик на ролик, трейлер или трек можно разложить по таймлайну и увидеть, где именно аудитория включилась.

Этим уже пользуются: тестирование рекламы и трейлеров с датчиками на пальцах давно перестало быть экзотикой, а музыкальные супервайзеры подбирают треки под сцену исходя ровно из перечисленных выше приемов, вступление нового голоса на монтажной склейке работает предсказуемо хорошо.

Но с обобщениями здесь стоит быть осторожнее, чем принято в презентациях нейромаркетинга. Во-первых, мурашки индивидуальны: тот же фрагмент, который валит с ног одного человека, у трех процентов аудитории не вызовет ничего вообще. Во-вторых, связь между способностью трека вызывать фриссон и его коммерческим успехом никем не показана, и по имеющимся данным ее нельзя ни утверждать, ни опровергать. В-третьих, эффект держится на нарушении ожидания, а ожидание адаптируется, поэтому прием, повторенный тридцать раз, перестает быть неожиданным.

Честности ради стоит перечислить ограничения, потому что тема любит превращаться в уверенные заголовки.

Выборки в большинстве работ маленькие, от полусотни человек, и почти всегда это студенты западных университетов. Основной инструмент замера, кнопка, которую испытуемый удерживает во время мурашек, зависит от того, насколько человек вообще привык замечать свои телесные реакции. Лабораторные условия отличаются от концерта настолько, что часть эффекта заведомо теряется. Наконец, публикуются в основном подтверждения, а работы вроде исследования Ленга, где ожидаемого эффекта не нашли, расходятся хуже.

Ни один из этих пунктов не отменяет базового вывода: фриссон существует, измеряется приборами и завязан на дофаминовую систему вознаграждения. Но между этим выводом и обещанием сконструировать трек с гарантированными мурашками лежит расстояние, которое наука пока не прошла.