Как это все устарело. Сейчас ИИ генерирует тексты круче чем сотня современных тупых писателей. Вот пример "Каждое лето моего детства имело свой невидимый, но отчетливый флакон: стоит слегка приоткрыть крышку воспоминаний — и в лицо бьет сухой, горьковатый аромат горного чабреца, прогретой за день земли и густого, тягучего меда. Мне было двенадцать, когда город впервые отпустил меня на все три месяца. Прохладный асфальт, шум проезжающих машин и привычный уют четырех стен сменились бесконечным синим небом Замина. Джизакская земля красива везде, но Замин — это особый край, где горы не просто возвышаются над горизонтом, а словно упираются верхушками в самую синеву. Воздух здесь был настолько чистым, густым и концентрированным, пропитанным хвоей и смолой, что в первые дни у меня с непривычки легкие отказывались дышать ровно, а в голове сладко кружилось. Пасека Набий-бобо приютилась на самом склоне, в неглубокой ложбине, защищенной от резких ветров. Вокруг бушевали заросли дикой мяты, душицы и шиповника. Но главным, что оглушило меня в первое же утро, был звук. Городской шум состоит из резких, рваных отрывков: скрип тормозов, обрывки чужих голосов, хлопки дверей. На пасеке же стоял совсем другой гул — ровный, монолитный, живой, похожий на дыхание какого-то огромного сказочного зверя. В полдень, когда солнце раскаляло деревянные крышки ульев, этот гул становился сонным и тяжелым; ранним же утром, как только спадала роса, он взрывался звонким, суетливым многолосьем тысяч крыльев. В самый первый день Набий-бобо достал из сундука аккуратно сложенный комплект: белый холщовый костюм, подвернутый снизу по моему росту, и круглую шляпу с широкими полями, с которой свисала мелкая защитная сетка. Костюм приятно холодил кожу и пах сухой полынью. — Ну, Джахангир, — Набий-бобо улыбнулся, и в его густых седых усах спрятались лучики морщинок. — Теперь ты не просто внук, приехавший на гостевые лепешки. Теперь ты мой главный помощник. Настоящий пчеловод должен научиться главному: не бояться и не суетиться. Пчела — она не злодейка, она суету чует за версту. Настоящий хозяин улья не пугает, а понимает. Тогда эти слова казались мне просто красивыми дедушкиными присказками. Для меня, городского мальчишки, пчелы были чем-то вроде опасного роя кусачих насекомых, от которых лучше держаться подальше. Но Набий-бобо вел себя с ними совсем иначе. Он подходил к деревянным домикам спокойно, без резких движений, пахнущий дымом дымаря, чабрецом и старым сукном. Солнце поднималось к самому зениту, и золотистая пыль, поднятая легким горным ветерком, застывала в прозрачном воздухе. Густой гул пасеки на мгновение изменил свой тон — из суетливого утреннего стрекота он превратился в ровное, глубокое, бархатное гудение, напоминающее звук струны огромного контрабаса, на которой кто-то тихо выводит непрерывный аккорд. Набий-бобо медленно опустил дымарь на край топчана, и из медно-серой носика вырвалась тонкая, синеватая струйка дыма с запахом сушеного кизяка и чабреца. В этой струйке, преломляя солнечные лучи, на секунду зависла золотистая пчела с круглыми, набитыми пыльцой корзиночками на лапках — словно крошечный вертолет перед посадкой. "
Как это все устарело. Сейчас ИИ генерирует тексты круче чем сотня современных тупых писателей. Вот пример "Каждое лето моего детства имело свой невидимый, но отчетливый флакон: стоит слегка приоткрыть крышку воспоминаний — и в лицо бьет сухой, горьковатый аромат горного чабреца, прогретой за день земли и густого, тягучего меда.
Мне было двенадцать, когда город впервые отпустил меня на все три месяца. Прохладный асфальт, шум проезжающих машин и привычный уют четырех стен сменились бесконечным синим небом Замина. Джизакская земля красива везде, но Замин — это особый край, где горы не просто возвышаются над горизонтом, а словно упираются верхушками в самую синеву. Воздух здесь был настолько чистым, густым и концентрированным, пропитанным хвоей и смолой, что в первые дни у меня с непривычки легкие отказывались дышать ровно, а в голове сладко кружилось.
Пасека Набий-бобо приютилась на самом склоне, в неглубокой ложбине, защищенной от резких ветров. Вокруг бушевали заросли дикой мяты, душицы и шиповника. Но главным, что оглушило меня в первое же утро, был звук. Городской шум состоит из резких, рваных отрывков: скрип тормозов, обрывки чужих голосов, хлопки дверей. На пасеке же стоял совсем другой гул — ровный, монолитный, живой, похожий на дыхание какого-то огромного сказочного зверя. В полдень, когда солнце раскаляло деревянные крышки ульев, этот гул становился сонным и тяжелым; ранним же утром, как только спадала роса, он взрывался звонким, суетливым многолосьем тысяч крыльев.
В самый первый день Набий-бобо достал из сундука аккуратно сложенный комплект: белый холщовый костюм, подвернутый снизу по моему росту, и круглую шляпу с широкими полями, с которой свисала мелкая защитная сетка. Костюм приятно холодил кожу и пах сухой полынью.
— Ну, Джахангир, — Набий-бобо улыбнулся, и в его густых седых усах спрятались лучики морщинок. — Теперь ты не просто внук, приехавший на гостевые лепешки. Теперь ты мой главный помощник. Настоящий пчеловод должен научиться главному: не бояться и не суетиться. Пчела — она не злодейка, она суету чует за версту. Настоящий хозяин улья не пугает, а понимает.
Тогда эти слова казались мне просто красивыми дедушкиными присказками. Для меня, городского мальчишки, пчелы были чем-то вроде опасного роя кусачих насекомых, от которых лучше держаться подальше. Но Набий-бобо вел себя с ними совсем иначе. Он подходил к деревянным домикам спокойно, без резких движений, пахнущий дымом дымаря, чабрецом и старым сукном.
Солнце поднималось к самому зениту, и золотистая пыль, поднятая легким горным ветерком, застывала в прозрачном воздухе. Густой гул пасеки на мгновение изменил свой тон — из суетливого утреннего стрекота он превратился в ровное, глубокое, бархатное гудение, напоминающее звук струны огромного контрабаса, на которой кто-то тихо выводит непрерывный аккорд. Набий-бобо медленно опустил дымарь на край топчана, и из медно-серой носика вырвалась тонкая, синеватая струйка дыма с запахом сушеного кизяка и чабреца. В этой струйке, преломляя солнечные лучи, на секунду зависла золотистая пчела с круглыми, набитыми пыльцой корзиночками на лапках — словно крошечный вертолет перед посадкой.
"