Элизабет Сиддал: бедная больная Лиззи или страстная живая Элизабет?

Элизабет Сиддал, загадочная личность Викторианской эпохи и муза братства Прерафаэлитов, вызывает вопросы о том, могла ли она стать независимой художницей. В рамках проекта об искусстве и бизнесе в сфере креативных индустрий ART MAFIA SCHOOL художница и перформер Анна Проказова провела исследование, чтобы раскрыть тайны жизни Элизабет Сиддал и ее влияние на искусство Прерафаэлитов.

Знаете ли вы, что в викторианской Англии опиумные настойки продавались в аптеках так же свободно, как сегодня аспирин? Именно этот "чудо-эликсир" прописывали Элизабет Сиддал от всех болезней — от кашля до хандры. Впрочем, если бы врачи лечили её не лауданумом, а возможностью выставляться наравне с мужчинами, возможно, история прерафаэлитов сложилась бы иначе...

Элизабет Элеонор Сиддал (1829–1862) — одна из самых загадочных фигур в искусстве Викторианской эпохи. Начинала как модель для Братства прерафаэлитов, но сумела раскрыться и как талантливая художница, чьё тонкое эстетическое видение настоящей женщины и желание творить опередило время, а заодно и немного разбавило “братство” присутствием феминности, за которой сама Элизабет видела огромную силу.

Немного о прерафаэлитах. Братство прерафаэлитов зародилось в 1850-х, как группа английских художников, отвергавших, как это принято у художников во все времена, классическое академическое искусство своего времени. Основателями Братства стали Данте Габриэль Россетти (поэт и художник, ключевая фигура); Джон Эверетт Милле (мастер детализации) и Уильям Холман Хант (религиозные и нравоучительные сюжеты). Позднее к ним присоединился еще ряд авторов, также отвергающих искусство после Рафаэля (отсюда и название “прерафаэлиты”), считая его слишком условным и испорченным академическими правилами. Прерафаэлиты обратились к Средневековью и рыцарским сюжетам, потому что видели в них искренность, духовную чистоту и связь с природой, утраченные, по их мнению, в промышленную эпоху. Средневековье же ассоциировалось у них с наивной верой, яркими цветами, поэзией и моральными идеалами (например, в легендах о короле Артуре или Данте). Кроме того, их вдохновляла готическая эстетика - сложные орнаменты, символизм и конечно же трагическая любовь, о ней мы еще ни раз вспомним в этой статье.

Элизабет нашел Уолтер Деверелл, один из членов Братства, в шляпной мастерской, где та подрабатывала швеей, и незамедлительно привел в тусовку. Девушка моментально завоевала сердца всех членов банды. Воплотив в себе идеалы красоты и непорочности, она стала их бессменной музой. В ней они, наконец, нашли образ прекрасной дамы, которой счастлив служить каждый рыцарь, образ, который художники безуспешно искали в серой Англии, возможно, именно он и сыграл в итоге злую шутку с “бедной Лиззи”. Её огненно-рыжие волосы, хрупкость и меланхоличный взгляд идеально соответствовали эстетике прерафаэлитов.

Первым конечно рыжеволосую музу начинает писать Милле. Его знаменитая “Офелия” написана именно с Элизабет. Зная его любовь к деталям, можно предположить, что позировать ему было очень непросто, так и было. Сиддал часами лежала в ванной, подогреваемой лишь несколькими свечами, которые постоянно тухли, пока Милле писал ее. У девушки уже тогда было слабое здоровье, проблемы с легкими, а после этого случая, она очень тяжело заболела и пристрастилась к опиумной настойке, которой в то время лечили добрую половину болезней. Однако она продолжала оставаться музой для Братства и образцом для подражания всех английских модниц.

Но конечно она не могла оставаться лишь объектом, пусть и столь прекрасным, и Элизабет сама стала художником. Надо понимать, что в 1850-е годы социальная роль женщины в Англии определялась прежде всего идеологией раздельных сфер и идеалом "Ангела в Доме". Ее сфера была дом, ее функции – моральное руководство, воспитание детей, создание уюта. Юридически она была практически бесправна, особенно в браке. Работа вне дома была вынужденной мерой для бедных или социально сложной для одиноких женщин среднего класса, и вот молодая, свободолюбивая красавица, выбирает для себя путь художника, на котором делает немалые успехи. В мастерской Милле Элизабет встречает Данте Габриэля Россетти, талантливого и амбициозного. Они без памяти влюбляются друг в друга, Россетти начинает писать только ее, а она становится не только его музой, но и ученицей. Однажды известный коллекционер и критик Джон Рёскин, увидев ее работы, купил их все.

Данте Габриэль Россетти пишет свою возлюбленную.

Работы Элизабет полностью отражают идеи и эстетику прерафаэлитов, и особенное место она уделяет женским персонажам, наделяя их не столь внешней красотой, сколько внутренней силой. В работе «Дама, прикрепляющая вымпел к копью рыцаря» (1856) женщина лишь нежно поддерживает руки мужчины, который делает всю работу сам. Но обратите внимание на название, сочененное очень талантливо, с долей иронии. Элизабет не делает “жертв” из женских героинь, в отличие от других представителей Братства.

Не смотря на талант Элизабет, общество не признало ее как профессионального художника наравне с ее коллегами. Формально Сиддал “не запрещали” рисовать — но система работала тоньше. Её талант признавали, но в рамках "женского удела": как ученицы, подруги, "хрупкого исключения". Джон Рёскин, хоть и купил её работы, финансировал её как "проект Россетти" — мол, "леди не может быть профессионалом". Когда критика писала о Милле или Россетти, она анализировала технику, называла их новаторами; когда о Сиддал — восторгалась "трогательной наивностью". Даже её смерть стала частью этого сценария: трагическая героиня удобнее, чем неудобная живая соперница".

Она была больна не только туберкулезом, но и депрессией, была все время уставшей. Врачи ставили ей диагноз “утомление от переизбытка умственной деятельности” (ха-ха) и продолжали лечить раствором опиума. Россетти все время называет ее в письмах “больной бедной Лиззи”. Но несмотря на болезнь, ее письма были пронизаны живым острым словом и красочными описаниями, в ней все еще чувствовалась страсть, однако, она словно становится заложницей этого рафинированного образа женщины-мечты, хранящей в сердце какую-то таинственную трагедию.

В 1860 году она все же вышла за Россетти, но их брак был несчастливым. После рождения мёртвого ребёнка её состояние ухудшилось. В 1862 году она умерла от передозировки лауданума (опиумной настойки) — вероятно, это было самоубийство.

И тут конечно тоже интересно: Россетти, охваченный горем, положил в её гроб рукопись своих стихов и поклялся больше не обращаться к поэзии. Красивый жест, если бы спустя 7 лет, одержимый идеей опубликовать свои ранние призведения, он не добился эксгумации. Но мы конечно тут никого не осуждаем, а стихи кстати были встречены резкой критикой. По легенде, её тело сохранилось нетленным, а волосы стали ещё ярче — этот миф превратил Сиддал в «вечную Офелию» прерафаэлитов. В прочем, легенду эту сформировал агент Россетти Чарльз Августус Хауэлл, за которым и без того ходила дурная слава продажного человека. Он же сам и вызвался эксгумировать тело, вероятно он же и закинул эту “прекрасную идею” в голову вдовцу. Справедливости ради, надо заметить, что умер Хауэлл через пару лет при странных обстоятельствах: его нашли возле с перерезанным горлом и монетой во рту.

Элизабет Сиддал Сиддал так и не получила признания при жизни, но теперь её работы — в коллекциях Тейт Британии и Музея Виктории и Альберта, и она навсегда вошла в историю как женщина, которая не просто падала в реку для красивого кадра, но и умела держать кисть — а это уже немало. В конце концов, если твои рыжие волосы продолжают расти даже после смерти, значит, ты явно сделала что-то правильно.

The Lust of the Eyes

by Elizabeth Siddal

I care not for my Lady’s soul

Though I worship before her smile;

I care not where be her goal

When her beauty shall lose its wile.

Low sit I down at my Lady’s feet

Gazing through her wild eyes

Smiling to think how my love will fleet

When their starlike lustre dies.

I care not if my Lady pray

To our Father which is in Heaven

But for joy my heart’s quick pulses play

For to me her love is given.

Then who shall close my Lady’s eyes

And who shall fold her hands?

Will any hearken if she cries

Up to the unknown lands?

Больше об искусстве, культуре и бизнесе в сфере креативных индустрий: t.me/artmafiaschool