"Не я пишу, а нечто пишет мною": цена таланта
История искусства и культуры всегда шла рука об руку с историями о безумии. Художники, поэты, музыканты и философы нередко оставляли после себя не только великие произведения, но и увлекательные легенды о нестабильной психике, зависимостях и болезнях. Что приходит на ум, когда сталкиваются два понятия-айсберга — "безумие" и "гениальность"? Ван Гог, в приступе неистовой агонии отрезавшей себе ухо? Философ Фридрих Ницше, родоначальник культовых идей, изменивших Европу, и скоротавший остаток жизни в состоянии безумия? Тот же Джим Моррисон — рок-икона, поглощённая веществами и тьмой извне...
Кажется, мы слишком привыкли к мысли о том, что за всякую гениальность приходится платить чем-то конкретным: от конечности до целой жизни. И сегодня мы все ещё верим в это, негласно признавая псевдо-истину о том, что безумие — плата за эту гениальность. Да, возможно, гениями не рождаются, а становятся — но суждено ли гениям умереть так быстро и трагично?
Образ «сумасшедшего художника» появился, конечно, далеко не вчера. В романтизме XVIII–XIX веков страдание было почти обязательным атрибутом поэта: чем глубже душевная боль, тем «чище» искусство — так считали современники Байрона или Шиллера. Позже Ван Гог стал символом этой идеи: бедность, психические срывы, госпитализации — и картины, которые спустя десятилетия будут стоить миллионы. Творцы верили в то, что без страданий — душевных или телесных — успеха в их деятельности им не видать. Если сегодня дамы ждут принца на белом (или на матовом) коне, то во времена Ван Гога прекрасная половина человевества предпочитала, чтобы этот принц имел явные следы внутреннего самобичевания, а конь под ним был как минимум хромой.
В ХХ веке этот архетип перекочевал в музыку. От Джими Хендрикса до Курта Кобейна — десятки артистов прожгли себя в молодости. Их ранняя смерть стала частью устоявшейся легенды-прибаутки: публика словно поверила, что настоящий талант не может жить долго и «как все».
Современные исследования подтверждают: мозг творческих людей действительно работает иначе. Высокая чувствительность, склонность к ассоциациям "на ходу", нескончаемый поток идей, а вместе с этим — неизбежный набор — эмоциональные перепады, тревожность, депрессия. У некоторых диагностируют биполярное расстройство, шизофрению или какую-нибудь зависимость, а подавляющее большинство так и живет с неподтвержденными диагнозами, не удосужившись даже посетить врача и имея на это свои отговорки. Таким людям, скорее всего, в детстве было сложно сойтись со сверстниками, поэтому в "касте" творцов превалируют те, кто ещё с малых лет носит клеймо "не из мира сего".
Можно ли сказать, что творчество «вызывает» безумие? Скорее наоборот: люди с нестабильной психикой чаще ищут выход в искусстве. Для них это способ выжить, превратить хаос, поглотивший их мысли, в форму. Этот хаос, если расставить его по полочкам и отсортировать по стопкам — зародышам идей — может привести к чему-то новому: от детского четверостишия до великого открытия, которое вот-вот изменит мир.
И всё же проблема глубже. Общество романтизирует страдания. Мы цитируем «грустных гениев», смотрим фильмы о сумасшедших художниках, слушаем песни трагично погибших рокеров. Мы привыкли, что настоящая драма придаёт произведению явный вес, но парадокс в том, что за кулисами этой романтизации стоят реальные люди, которым никто не помог. В конце концов, в культуре закрепился миф: «художник должен быть несчастным».
В XX веке швейцарский психолог Карл Густав Юнг провел множество исследований, чтобы прийти к выводу о том, что у творческого человека нет сознания и потока мыслей в привычном нам понимании: внутри творцов живёт целый "зоопарк" таких сознаний. В одном из наблюдений Юнг описывает это как коллективное бессознательное: в голове у таких личностей встречаются разные голоса человечества, с которыми они по очереди ведут диалог. Это настоящий маленький мир — только не на ладони, а прямо в голове. Да и сами творцы нередко намекали на существование такого явления: например, в дневниках поэтов XIX века можно увидеть строки: "Не я пишу, а нечто пишет мною". Бодлер — автор этой версты — отдельный случай и практически родоначальник культа веществ в "общине" тогдашних визионеров. После него самобичевание уже не считалось нишей, а люди негласно решили: творец — значит безумец.
Сегодня этот архетип живёт по-новому. Блогеры, рэперы, молодые артисты публично делятся своими психологическими проблемами, а зрители превращают это в огромный инфоповод. Мы словно коллективно-подсознательно ждём трагедии, чтобы полноправно признать человека гением. В современной психологии такое явление даже приобрело название — "mad genius paradox" — парадокс безумного гения. И таким безумным гениям чаще всего придают огласку на этапе дебюта, поэтому они не останавливаются, а лишь увеличивают градус безумия в своем творчестве. Тот же Курт Кобейн — голос потерянных девяностых — обрел большую популярность после своей трагичной кончины: люди, не знающие ни одной его песни, сразу ассоциируют его с двадцатым калибром Remington. Общество ждёт хлеба и зрелищ, и прекрасно осознает, что за такие зрелища придётся платить чьей-то жизнью, которая в конце концов погрязнет в нескончаемом потоке романтизиции. Так можно ли назвать "нормальным" общество, которое отрицает безумие, но восхищается его плодами?