Нарзан для избранных: как Кисловодск снова становится курортом не для всех

Небольшой очерк о том, как один город за двести лет трижды сменил хозяев — и зачем это знать тем, кто думает о будущем

Это адаптированная версия авторской колонки. Полная версия статьи опубликована на сайте

Недавно я разговаривал с местными жителями Кисловодска. Не с администраторами санаториев, не с владельцами отелей — с обычными людьми, которые здесь живут. И услышал три фразы, которые не выходят у меня из головы.

«Хуже места нет».

«Я получаю мало, но мне хватает».

«Я люблю Кисловодск — это вода, воздух, горы».

Три фразы, в которых — весь диагноз. Человек живет в месте, которое весь остальной мир считает раем. Триста солнечных дней в году, целебный нарзан, крупнейший рукотворный парк Европы, Эльбрус на горизонте. И при этом — «хуже места нет» и «хватает» как синоним выживания.

Я начал разбираться. И обнаружил, что история Кисловодска — идеальная модель того, что происходит со многими «красивыми местами» в эпоху растущего неравенства. А с учетом того, куда движутся технологии, это еще и пугающий прогноз на будущее.

Кисловодск был основан в 1803 году как военная крепость. Рядом с ней быстро выросла слобода — поселение отставных солдат, казаков и мещан, которые получали льготы в обмен на то, что оседали здесь и обслуживали курорт.

Обслуживали — ключевое слово.

Потому что уже к середине XIX века на нарзанные источники потянулась аристократия. Пушкин, Лермонтов, Толстой, Чехов, Шаляпин. Высший свет, богатое купечество, столичные чиновники. Для них строились дачи и особняки, для них работали извозчики и прачки, для них разбивались парки и возводились ванные корпуса.

Местные жители в этой системе были обслугой. Красивой, уважаемой, без которой ничего бы не работало, — но обслугой. Хозяевами курорта они не были.

В 1917 году к власти пришла советская власть и объявила: теперь курорт для всех. Дачи национализировали, построили санатории, ввели профсоюзные путевки. Это был настоящий прорыв — сотни тысяч рабочих впервые в жизни приехали лечиться, а не прислуживать господам.

Но.

На вершине пирамиды появились спецсанатории для номенклатуры — «Красные камни», «Заря», «Сосновая роща». За высокими заборами, с отдельным снабжением, с доступом только для членов Политбюро и приближенных. Чуть ниже — ведомственные санатории для писателей, военных, ученых, отраслевой элиты. И только в основании — общедоступные здравницы для всех остальных.

На смену аристократии пришла номенклатура. Принцип остался прежним.

Местные жители снова работали в санаториях. Снова обслуживали. Снова смотрели на горы и пили нарзан из бювета — единственное, что принадлежало им бесплатно.

После распада СССР советская санаторная модель оказалась нежизнеспособной. Она работала только при трех условиях: государственные деньги, дешевая рабочая сила, бесплатная земля. Все три условия исчезли.

Началось расслоение, которое сегодня видно невооруженным глазом.

С одной стороны — умирающий старый фонд. Санатории, которые десятилетиями не ремонтировались, работают по инерции, принимают редких бюджетных туристов и постепенно ветшают. Символ этого процесса — легендарный санаторий «Орджоникидзе», построенный в 1930-х годах как здравница Наркомата тяжелой промышленности. Сталинский ампир, колоннады, фонтаны — манифест эпохи, которая верила, что здоровье принадлежит всем.

Сегодня «Орджоникидзе» еще стоит. Фонтаны бьют по расписанию, газоны подстрижены, цветы на клумбах меняют. Если смотреть с Курортного бульвара, все как прежде. Но подойдите ближе: капитального ремонта не было десятилетиями, инженерные сети ветшают, лепнина осыпается. Это не руины — руины — это покой. «Орджоникидзе» еще жив, и именно поэтому его увядание так заметно. Как античный Колизей: все еще грандиозен, все еще производит впечатление, но утратил свою функцию. Рано или поздно он встанет на колени, потому что косметикой старость не вылечить.

С другой стороны — активно развивающийся премиум-сегмент. Бутик-отели с видом на парк. Спа-комплексы с «авторскими нарзанными ритуалами». Элитные апартаменты, которые москвичи покупают как «дачу у гор». Рестораны, где счет превышает месячную зарплату местного официанта.

При этом классическое лечение вытесняется «оздоровительным отдыхом». Медицинская лицензия — дорого и сложно. Спа-массаж — те же деньги, но никаких врачей.

Итог прост: старый фонд умирает. Новый большинству не по карману. Полноценное санаторно-курортное лечение на 14 дней в приличном месте сегодня стоит 80–150 тысяч рублей. При средней зарплате по Ставропольскому краю около 40–50 тысяч — это финансовый подвиг, а не норма.

Кисловодск снова становится курортом для тех, у кого есть деньги. Все остальные — снова обслуживающий персонал.

Вот здесь история Кисловодска перестает быть локальной и становится универсальной.

Мы вступаем в эпоху, когда производство материальных благ дешевеет до нуля. 3D-печать, роботизированные заводы, искусственный интеллект, заменяющий целые профессии, — все это реальность сегодняшнего дня, а не далекого будущего. Стоимость создания «вещи» стремительно падает.

Казалось бы, это должно демократизировать доступ ко всему. Дешевле производить — значит, дешевле покупать.

Но есть проблема. Дешёвое производство обесценивает труд. И уничтожает средний класс — именно ту прослойку, которая была основным потребителем санаторных путёвок, авиабилетов и отпусков в «приличных местах».

Когда средний класс исчезает, остаются двое:

технофеодальная элита — владельцы платформ, алгоритмов, данных и природных ресурсов. Их немного. У них есть всё.

Прекариат — люди без стабильного дохода и без профессии, которую нельзя автоматизировать. Их много. У них ничего нет.

В этой модели Кисловодск как «курорт для среднего класса» просто перестаёт существовать — вместе со средним классом.

Зато остаётся кое-что другое.

Горный воздух, нарзан, триста солнечных дней в году, Эльбрус на горизонте — это невозможно напечатать на принтере. Нельзя оцифровать. Нельзя воспроизвести с помощью алгоритма. И вот он, парадокс технологической эпохи: чем дешевле то, что можно произвести, тем дороже то, что производству неподвластно.

Окружающая среда, чистый воздух, целебный климат превращаются в абсолютный дефицит. В феодальную ренту нового времени. Доступ к ним будет стоить не просто дорого — он будет стоить принадлежности к нужному кругу. Членства в закрытой платформе, корпоративного пропуска, цифрового токена вместо партбилета.

Это и есть новое издание спецсанатория. Только «Красные камни» XXI века будут огорожены не забором с охраной, а ценником и алгоритмом доступа.

А местные жители? Если роботы возьмут на себя уборку, готовку, садоводство, обслуживание процедурных кабинетов, кисловодчане станут экономически ненужными даже в роли обслуживающего персонала. Они не плохие люди. Просто в новой экономической модели для них нет места.

История этого города — пример того, что происходит везде, где есть «красивое место» и нарастающее неравенство.

Любой горнолыжный курорт. Любой приморский город. Любой исторический центр с туристическим потоком. Везде одна и та же динамика: местные жители постепенно вытесняются из сферы потребления в своем регионе, превращаясь в декорацию и обслугу для приезжих с деньгами.

В Кисловодске эта история особенно наглядна, потому что она длится здесь уже двести лет. Слобода при крепости → аристократический курорт → советская здравница с номенклатурными анклавами → рыночное расслоение → и, судя по всему, технофеодальная резервация для новой элиты.

Каждый раз декорации менялись. Мундиры превращались в партийные пиджаки, пиджаки — в деловые костюмы. Но принцип оставался неизменным: есть те, кто лечится, и есть те, кто обеспечивает лечение.

Три фразы кисловодчанина — «хуже места нет», «мне хватает», «люблю — это вода, воздух, горы» — это не жалобы. Это точный социологический портрет человека, которого история раз за разом ставит в одну и ту же ситуацию.

Он любит своё место. Оно прекрасно. Но оно ему не принадлежит.

Пока нарзан в бюветах бесплатный, пока парк открыт для всех, пока Эльбрус виден без пропуска, у него есть что-то своё. Вода. Воздух. Горы.

Рынок не любит халявы.

И главный вопрос, который стоит задать не только Кисловодску, но и любому «красивому месту» в эпоху технологического расслоения, звучит очень просто:

Для кого этот город?

Если общество не ответит на него сознательно, за него ответит рынок. Без ностальгии. Без сентиментальности. Без права на апелляцию.

И тогда нарзан снова станет напитком богатырей. Только богатырями будут называть совсем других людей.

Если эта тема вам интересна, хотелось бы узнать, есть ли у вас похожие наблюдения по другим «курортным» городам России или мира? Та же динамика наблюдается в Сочи, на Байкале, в европейских альпийских деревнях — или там все устроено иначе?