Попаданцы: Фаза, ноль и немного земли

Дождь в Перми шел третий день. Не ливень — так, морось, из тех, что не мочит, а въедается.

Семен Кулаков стоял у распредшкафа на подстанции №14, той самой, что в Мотовилихе за трамвайным кольцом, и матерился вполголоса. Изолятор на второй линии повело. Опять. Двадцать три года он тут ковырялся, и двадцать три года эта линия жила своей отдельной, вредной жизнью.

— Сем, ты там живой? — крикнул напарник из будки.

— Живее всех живых. Чай не остыл?

Чай остыл. Впрочем, он и горячим был так себе — пакетик третьей заварки.

Потом было вот что. Он отвел руку с индикаторной отверткой, коснулся шины — той, что по всем бумагам была обесточена, — и мир хлопнул. Именно хлопнул, как ладонью по уху. Синяя вспышка, запах озона (сладковатый, будто грозу лизнул), и тишина.

Темнота.

Очнулся он лежа. Под щекой — не бетон, а трава, мокрая и холодная. Над головой — небо, чужое: слишком много звезд, и они складывались не в те узоры. Семен это понял сразу, хотя в астрономии разбирался ровно на уровне «вон ковш, а вон, кажется, еще ковш».

Пахло дымом. И горелым мясом. И еще чем-то — так пахнет проводка, когда ее коротнуло.

Знакомый, между прочим, запах. Родной почти.

Он сел, охнув — поясница отозвалась привычной тупой болью, и это как-то успокоило. Раз спина ноет, значит, живой, значит, это не тот свет. На том свете, надо думать, радикулита нет.

— Пришел, — сказал голос сбоку.

Старик. Борода лопатой, на плечах — шкура, в руке — палка с намотанной тряпкой, тлеющей вместо факела. За стариком жались люди. Десятка два. Смотрели на Семена так, как в поликлинике смотрят на очередь к неврологу, когда он один на весь район, — со смесью надежды и отчаяния.

— Куда пришел-то? — уточнил Семен, поднимаясь.

Оказалось — не туда, куда хотелось.

Деревня называлась Голечь. Или Голеть — Семен так до конца и не разобрал, они это слово произносили с придыханием, будто больной зуб языком трогали. Стояла она под холмом, а на холме торчала башня. Каменная, кривая, с макушкой, оплавленной, как свечка. И вот с этой башни, объяснил староста (звали его Твердята, и Семен про себя тут же переименовал в Твердого Знака), каждую грозу била молния. Не в небо — из башни в деревню. Выбирала дом и жгла. За лето — одиннадцать дворов. Люди уходили. Кто оставался — молился.

— Волшебник в башне гневается, — сказал Твердята. — Боги прислали тебя усмирить его гнев. Ты ведь герой из-за грани.

Герой из-за грани почесал небритую щеку.

— Дай-ка гляну на башню, — сказал герой.

На холм лезли долго. Семен пыхтел, придерживал поясницу и думал одну простую мысль: башня — самая высокая точка на много верст. Металла в ней — он приметил еще снизу — навалом: скобы, решетки, какой-то шпиль на макушке. А кругом — низина, деревня в ямке. И грозы.

Молниеотвод, понял он. Точнее — анти-молниеотвод. Природная дура собирает на себя весь заряд, а деваться ему некуда: земли нет. Заземления. Заряд копится, копится — и разряжается по пути наименьшего сопротивления. Куда? В деревню, по мокрой земле, по ручью, что тек с холма прямо к дворам.

Никакого волшебника. Физика седьмого класса. Ну, восьмого.

— И чего волшебник? — осторожно спросил Семен. — Живет там?

— Никто не живет, — прошептал Твердята и сделал пальцами какой-то знак. — Пусто. Оттого и страшно.

Пусто. Еще бы.

Внутри башни и правда никого — только на полу валялись обугленные скобы да пахло озоном, тем самым, домашним. Семен походил, потрогал стены (сухие вверху, сырые внизу — понятно), поднялся к шпилю. Железяка как железяка, вкопана в кладку, вниз не уходит. Висит в воздухе, считай.

Вот тебе и весь колдун.

Задача-то плевая. По земным меркам. Взять толстую цепь — а цепи у местного кузнеца были, добрые, — прикрутить к шпилю, спустить вдоль стены и увести в землю. Глубоко. К воде. Чтобы заряд шел не в деревню, а под землю, в грунтовые воды, куда ему и положено. Читать далее →