Когда мой сын спросил меня о смерти

Обилие кровопролития в новостях и фильмах, сложное время и разговоры о смерти вокруг делают эту сторону жизни для детей как никогда реальной.

Впервые мой ребенок столкнулся со смертью в 3 года, когда умер наш сосед, не просто человек напротив, а часть семьи. Человек еще из моего детства, который застал ранние годы моего малыша.Утрата переживалась тяжело, и ребенок не мог понять, почему веселый дедушка Вова вдруг перестал появляться, а его бабушка ходит грустная и одинокая. Он стал задавать вопросы: «А где дедушка Вова?», «А почему он к нам не приходит?» и т.д. В конце концов, мне пришлось сказать, что дедушка ушел к людям, которых когда-то любил, теперь он со своей мамой.

Я старалась завуалировать слово «смерть» как могла, прекрасно помня о том, что ребенок не должен испытывать неопределенность в этой теме.Психологам известно: чем больше секретности и запрета вокруг какой-то темы, тем сильнее она притягивает. Запретный плод сладок – мудрость, несущаяся через века. Кто бы к ней прислушивался.

Мой сын задавал все больше вопросов, его не устроило, что дедушка решил оставить всех и уйти куда-то, где нет нас. В итоге мне пришлось сказать: «Дедушка умер, его тело больше не может служить ему, оно устало, так бывает».

И снова вопросы, почему он умер, что означает «умер», почему его тело устало.

«Малыш, время дедушки пришло, его ждут родные на небе, те чье время на земле с нами тоже закончилось, дедушка теперь на небе и больше никогда не будет с нами».

Казалось, его это устроило. Однако иногда он снова задавал одни и те же вопросы, и я снова давала на них одни и те же ответы. Пока ему не исполнилось 5,5 лет.

Как детский психолог я знала, что дети проходят кризис смерти в 5-7 лет, в принципе я была готова. Но все пошло не по сценарию.

Инфополе делает свое дело хотим мы того или нет. Если вокруг люди хоронят молодых сыновей и мужей, если по телевизору солдаты стреляют друг в друга, а на воспитательных мероприятиях обсуждаются ужасы войны и ребенок приходит домой, рассказывая о том, что у людей когда-то был один кусочек черного хлеба из еды - вопросы неминуемы, и замалчивать неудобную тему нет смысла.

Мой малыш оказался очень чувствительным. Он стал бояться всего, мы боролись с разными страхами: делали УЗИ, чтобы доказать, что нет камней в животе, готовили «волшебную кашу», чтобы не превратиться в рыбу и не перестать дышать, и прочее. Пока в какой-то момент я не пришла забирать его из садика и не услышала: «Ваш ребенок сегодня сильно плакал и говорил «Ну как вы не понимаете, я же умру!», - мы всей группой его успокаивали».

Пришло время серьезного разговора.Вечером мой сын спросил меня о смерти. О своей и о моей.

«А когда придет твое время, ты тоже уйдешь на небо? А я?».

Мы не можем защитить наших детей от жизни и от боли. Но мы можем научить их выбирать надежду. Смерть ранит сильнее жизни, знание о ней наше проклятие и наше спасение. Зная о конечности жизни, мы можем выбирать, чем наполнить свое настоящее, я выбрала безопасность и любовь.

«Знаешь, есть вера, что у людей есть душа, которая живет в теле, она чувствует, думает и выбирает какие поступки и желания будут у человека, когда умирает тело - наша душа не умирает. Она рождается снова. Осенью листок падает с дерева, а летом ты видишь на этом дереве новые листья. С людьми также».

«И я снова буду родиться у тебя?»

«Да, малыш, когда-нибудь мы обязательно будем друг у друга снова».

Сын затих, он обнял меня и прошептал, что не хочет к другой маме. Ему нужно было услышать не правду о смерти, а гарантию того, что наша связь безопасна и непрерывна.

Психотерапия – это не про «волшебные каши», не про выполнение правильных заданий и упражнений – это про способность вовремя убрать логику, сесть рядом и подержать фонарик, пока он ищет выход.