Модель мистического опыта А. Г. Климовича: "Триггер — Смысл — Верификация", 2026

Модель разработана на базе диссертации 2003 года «Религиозный мистицизм как философская проблема». Её осмысление на протяжении двух десятилетий позволило к 2026 году предложить актуализированную версию для междисциплинарной работы. Ключевое различение, заданное ещё в диссертации и принятое в последующих работах — разделение мистики (индивидуального переживания) и мистицизма (его концептуализации и социализации). Настоящая модель разворачивает это различение в трёхслойную структуру.

Суть подхода: мистический опыт в его основных феноменологических модусах — экстаз, транс, единение, тишина, пустота — это не спонтанное откровение, не патология, не иллюзия и не самовнушение, а воспроизводимый трёхслойный процесс: триггер → смысл → верификация.

«Спонтанное откровение» в обыденном и теологическом понимании — это внезапное озарение без видимых причин. В модели А. Г. Климовича такая спонтанность снимается: даже если опыт субъективно кажется внезапным, у него всегда есть детерминирующие факторы, и они чётко распределены по трём слоям. Кроме того, учитываются время получения опыта (год), страна и суть религиозной идеологии — поскольку опыт детерминирован средой и эпохой.

Эмпирическая база модели формировалась в два этапа.

Первый этап (1998–2003) — программа включённого наблюдения, лёгшая в основу диссертации: более 60 участий в ритуальных практиках с фиксацией частотных, моторных и речевых параметров транса в реальном времени. В поле вошли шиваитско‑шактистские группы, группы с хлыстовской формой экстаза (без прямой генеалогической связи с историческими хлыстами) и западные харизматические христианские общины. Этап был ориентирован на острые, пиковые трансовые состояния.

Второй этап (2004–2026) — продолжение полевой работы: посещение религиозных групп, жизнь при монастырях, включённое наблюдение за практиками молитвенного делания. В отдельные периоды 2012–2015 - буддийские общины Таиланда и Шри‑Ланки, где фиксировались телесные и речевые маркеры перехода в медитативные состояния и способы групповой верификации опыта — это позволило сопоставить тхеравадинскую тишину с исихастской и показать, что механизм экранирования работает вне зависимости от религиозной доктрины.

Ключевая часть — многолетнее общение с иеромонахами небольших, не туристических монастырей Владимирской, Свердловской и Курганской областей, живущих с элементами афонского устава.

Второй этап сместил фокус к фоновым, длительно удерживаемым состояниям: триггер встроен не в отдельный ритуал, а в ткань повседневности, а конструирование смысла растянуто во времени и лишено экстатической яркости.

Слой 1. Триггер: контролируемое физиологическое воздействие

Триггеры — практики, создающие экстремальные условия для мозга и тела:

Депривация — пост, лишение сна, изоляция.

Монотония — повторение молитвы, мантры, ритма.

Телесное напряжение — фиксированные позы, задержка дыхания.

Боль и истощение — вериги, бичевание, многодневное стояние.

Ритмические радения — протяжные круговые танцы и распевы, доводящие тело до изнеможения.

Сенсорная перегрузка — ритмичная высокочастотная визуальная или звуковая стимуляция (стробоскоп, мощный бит, плотный звук), перегружающая соответствующие зоны коры.

Фармакологическое воздействие — психоактивные вещества, изменяющие баланс нейромедиаторов напрямую, минуя телесные практики.

Сексуальные практики тантрических традиций (шактизм, шиваизм) — контролируемое доведение тела до предельного возбуждения с последующим удержанием или трансформацией энергии.

Результат — нейрофизиологический сдвиг: меняется баланс нейромедиаторов, активируется эндорфинная система, подавляется рабочая память, дефолт‑сеть мозга переходит в неконвенциональный режим. Это аллостатическая защитная реакция: мозг истощённого организма запускает эндогенные опиоиды, эндорфины и дофамин, чтобы экономить ресурсы — тот же механизм, что обеспечивает покой и обезболивание при травме. Тело становится источником интероцептивных сигналов — это «первичное сырьё» без смысла.

Слой 2. Смысл: когнитивное конструирование в культурной рамке

Интероцептивные сигналы из Слоя 1 поступают в мозг с подавленной критичностью — рабочая память заторможена, дефолт‑сеть в неконвенциональном режиме. Именно эти условия создают почву для работы четырёх факторов, образующих замкнутый цикл.

Порядок факторов ниже уточнён относительно диссертации 2003 года: в оригинале эмоции (фактор 3) предшествовали воображению (фактор 4), блокируя критику до достраивания сценария. Актуализированная версия меняет их местами — это лучше ложится на модель предсказывающего кодирования: мозг сначала делает предсказание (шаблон), потом аффективная печать подтверждает его. Подавление критики отнесено к трансовому состоянию Слоя 1, а не к отдельному фактору, — и это последовательнее: критика гасится ещё на этапе триггера.

Слой 2. Фактор 1. Ошибочная интерпретация телесного сигнала.

Мозг получает необычный интероцептивный сигнал — и не может отнести его к известным категориям. В состоянии транса критическое мышление подавлено, и мозг принимает решение: сигнал — не внутренний, а метафизический. Не «что‑то происходит в моём теле», а «что‑то приходит извне». Данные включённого наблюдения позволяют выделить ключевые категории телесных реакций, которые мозг в трансе интерпретирует как внешнее воздействие:

Проприоцептивные искажения — ощущение изменения границ тела: оно кажется неестественно твёрдым или, напротив, растворяющимся, теряющим контуры.

Вестибулярные сдвиги — нарушение пространственной ориентации: окружающее пространство «плывёт», возникает чувство падения или парения, неподвижное тело воспринимается как движущееся.

Термические аномалии — локальное или разливающееся тепло в груди, животе, конечностях, не связанное с внешним источником.

Слуховые искажения — собственный голос звучит со стороны, внешние звуки кажутся удалёнными или, наоборот, неестественно близкими, возникает внутренний гул или звон.

Моторные эффекты — руки и ноги словно выходят из‑под волевого контроля, тело движется «само по себе».

Темпоральные искажения — время «растягивается» или «сжимается», минуты воспринимаются как часы или мгновения.

Визуальные феномены — внутренний свет, светящаяся тьма, беспредметное сияние или, напротив, визуальная пустота; возникают спонтанно при сенсорной депривации или глубокой концентрации.

Ментальная тишина — прекращение внутренней речи и мыслительного потока; субъективно переживается как абсолютная, непроницаемая тишина, отсутствие всякого содержания сознания.

Деперсонализация — утрата чувства «я»: исчезает точка отсчёта, переживающая субъектность, граница между наблюдающим и наблюдаемым стирается.

Чувство присутствия — ощущение, что рядом находится некое живое, разумное существо или сила, без визуального или слухового подтверждения; переживается как несомненная реальность.

Растворение сознания — прогрессирующее угасание самого факта переживания: исчезает не только мысль, но и тот, кто мыслит; сознание не затихает, а словно перестаёт существовать.

Околосмертные переживания — при экстремальном истощении и депривации возникает переживание собственной смерти: тело ощущается как переставшее жить, мир — как отдалившийся навсегда, а сознание — как покинувшее телесные границы. Субъективно это не страх, а покой и неотменимость. Возникает в практиках доведения тела до предела выживания.

Энергетические ощущения — переживание «потока», «тока» или вибрации, поднимающейся по телу; не сводится к теплу или мышечному напряжению, а интерпретируется как движение некой силы внутри тела. Часто возникает при контролируемом доведении возбуждения до предела с последующим удержанием вместо разрядки.

Смысловая вспышка — внезапное, мгновенное прояснение смысла: текст, который читался годами без понимания, становится прозрачным, скрытые слои раскрываются без промежуточных шагов рассуждения. Субъективно переживается не как результат интеллектуального усилия, а как дар, полученный извне. Возникает при длительной монотонной концентрации на тексте в состоянии депривации и истощения.

Чувство единения — растворение границы между субъектом и миром: переживающий и переживаемое становятся неразличимы, всё сущее ощущается как единое целое, частью которого является сам практикующий.

Каждая из этих категорий имеет ясную физиологическую основу — вестибулярная перегрузка, гипервентиляция, нейронная синхронизация под монотонный ритм, эндорфинный выброс, подавление дефолт‑сети, спонтанная активность зрительной коры, торможение таламокортикальных связей. Но мозг в трансе не знает этих слов — он ищет объяснение там, где его нет, и принимает решение: «это не моё тело, это — нечто, приходящее извне». Ошибка неизбежна, потому что мозг в трансе работает именно так.

Но не у всех одинаковый триггер порождает одинаковый опыт. Индивидуальная предрасположенность частично объясняется абсорбцией — способностью к глубокому сенсорно‑воображательному погружению, которое измеряется шкалой Теллегена (Tellegen & Atkinson, 1974). Люди с высокой абсорбцией тоньше чувствуют границу между воображением и восприятием — а значит, у них ниже порог ошибочной атрибуции из Фактора 1.

Исследования Т. Люрман (Luhrmann, 2012; Lifshitz, van Elk & Luhrmann, 2019) показали, что евангелисты с высокими баллами по шкале абсорбции чаще слышат голос Бога и переживают Его присутствие — а с низкими баллами молятся годами без переживания. Тот же триггер, та же традиция — разный опыт. Абсорбция не отменяет модель — она объясняет, почему Фактор 1 срабатывает у одних и не срабатывает у других.

Слой 2. Фактор 2. Гипостазирование — отрыв от физиологии.

То, что в диссертации описывалось как абстрагирующая способность мышления, здесь уточняется как гипостазирование — наделение абстракции самостоятельным бытием. Мозг не просто ошибается — он абстрагирует ошибку. Твёрдость тела перестаёт быть «мышечным напряжением» и становится «присутствием». Искажённый голос перестаёт быть «нарушением слуха» и становится «глаголом». Тепло перестаёт быть «теплом» и становится «благодатью». Телесный сигнал отрывается от своей биологической основы и превращается в самостоятельную сущность. Это не обман — это реальная работа абстрагирующей способности мышления, которая в обычном состоянии помогает оперировать понятиями, а в трансе начинает оперировать ими без контроля.

Слой 2. Фактор 3. Достраивание по культурному шаблону.

Теперь мозг подставляет под абстрагированный сигнал готовый культурный сценарий. Христианин воспринимает Христа или свет, буддист — пустотность, рейвер — единство со вселенной. Опыт не «чистый» — он с самого начала сформирован тем, что практикующий знал заранее.

Доктрина предпрограммирует опыт: то, что ты знаешь, определяет то, что ты увидишь.

Это не недостаток мистицизма — это его механизм. Шаблон определяется не только традицией, но и эпохой и географией: христианин XIV века не мог увидеть то, что видит рейвер XXI века, — не потому что мозг другой, а потому что другой культурный материал для достраивания. Это проявление принципа сопряжённой эволюции: содержание «откровения» определяется не метафизическими причинами, а языковым и культурным уровнем конкретной исторической эпохи.

Культурный шаблон зависит не только от традиции, но и от того, как культура представляет границу между умом и миром. Т. Люрман и К. Вайсман (Luhrmann & Weisman, 2021) назвали это пористостью ума. В культурах с высокой пористостью — африканских, карибских — граница между «моими мыслями» и «тем, что приходит извне» тонкая: дух может войти в ум, а мысль — выйти наружу и повлиять на мир. Там «чувство присутствия» достраивается как визит духа, которого слышат ушами. В культурах с низкой пористостью — западный академический мир — та же граница «толстая»: всё, что в уме, моё. Там тот же сигнал достраивается как внутреннее озарение, «идея», а не как встреча. Пористость — недостающая переменная между Фактором 1 (сигнал кажется внешним) и Фактором 3 (шаблон определяет, во что он достроен). Указанная "пористость" объясняет, почему одинаковый нейрофизиологический сдвиг в России и в Таиланде порождает разный опыт — не потому что мозг разный, а потому что разная модель ума.

Слой 2. Фактор 4. Эмоциональное закрепление.

В момент «встречи» происходит гормональный всплеск — дофамин, эндорфины, окситоцин. Этот всплеск работает как аффективная печать: он закрепляет интерпретацию и блокирует любую попытку критики. После эмоционального закрепления опыт воспринимается как абсолютно реальный — не потому что он реален, а потому что эмоция подавляет скепсис сильнее любого логического аргумента. «Я знаю, потому что я пережил» — это не аргумент, это нейрохимия.

Цикл замыкается. После закрепления следующий сигнал уже интерпретируется через готовый шаблон — четвёртый фактор возвращает к первому. Мозг обучен. Опыт воспроизводится.

Так формируются все пять модусов: в исихастской традиции ощущение «надрыва» читается как свидетельство греховности, а тишина — как милость; в традициях со стигматами телесные знаки осмысляются как подражание страстям Христовым; в круговых радениях истощение и головокружение становятся знаком сошествия духа; в тантрических традициях сексуальное переживание интерпретируется как слияние с Шакти или с Шивой. Экстаз, транс, единение, тишина, пустота — не пять разных сущностей, но и не одна и та же: это вариации изменённых состояний, различающиеся как по нейрофизиологическим паттернам, так и по культурной рамке, которая придаёт им смысл.

Единение с Богом, вселенной или осознание себя всем миром разбивается о первый же реальный удар. Человек в глубокой медитации переживает слияние со всем сущим — и вот на него нападает зверь. «Единство» исчезает за секунду. Если бы единение было подлинным, с тем, кто в нём пребывает, ничего не могло бы произойти — некому и не от чего защищаться. Но оно рассыпается мгновенно. Значит, это не онтологический факт, а конструкт, удерживаемый только в условиях безопасности.

Мистический опыт принципиально некодифицируем: он апофатичен и не содержит готового сообщения. За вычетом эмоционального отклика о нём почти нечего сообщить — его суть не в словах, а в проживании. Именно поэтому решающим становится переход от внутреннего переживания к внешнему рассказу: без вербализации опыт остаётся личным и исчезает вместе с носителем.

Слой 3. Верификация: социализация опыта

Индивидуальный опыт — ещё не мистицизм. Он становится мистицизмом, когда проходит через три социальные трансформации.

Рассказ. Опыт должен быть рассказан. В рассказе он кодифицируется — обрастает деталями, вписывается в догматическую рамку, очищается от противоречий. Бегун‑скрытник рассказывает о «предсмертном созерцании» — и тем самым превращает индивидуальный психотехнический опыт в нормативную практику группы. Исихаст описывает Фаворский свет — и описание становится каноном для следующего поколения.

Группа. Зафиксированный опыт собирает группу. Группа создаёт ритуал воспроизведения — тот самый триггер, но теперь уже не индивидуальный, а коллективный. Хлыстовское радение, рейв — это групповые технологии запуска одного и того же процесса. Группа обеспечивает воспроизводство: без неё опыт умирает вместе с носителем.

Институт. Группа, которая воспроизводит опыт достаточно долго, становится институтом. Институт кодифицирует триггер (правило поста, расписание молитв, устав), нормирует конструирование (догмат, текст, ритуал) и контролирует интерпретацию (кто имеет право толковать, а кто — еретик). Так мистический опыт становится традицией. Традиция — это триггер и четыре фактора, застывшие в социальной форме. Институционализированная традиция возвращается в Слой 2: канон задаёт шаблон, по которому следующий практик будет интерпретировать свой опыт. Институт делает опыт убедительным не только через догмат, но через наблюдаемые действия авторитетных фигур.

В когнитивном религиоведении это называется credibility-enhancing displays — «достоверно - усиливающие демонстрации» (Henrich, 2009; Lanman & Buhrmester, 2017).

Монах, который реально постится неделями, старец, который молится всю ночь, шаман, который танцует до обморока — это не слова о вере, а действия, которые были бы бессмысленны, если бы человек не верил.

Мозг наблюдателя устроен так, что оценивает не слова, а затраты: если авторитетная фигура тратит на веру реальные ресурсы — время, здоровье, комфорт — скепсис снижается. Это социальный механизм, который связывает Слой 3 с Слоем 2 того, кто примет эту пратику: наблюдение CREDs ослабляет его когнитивный экран ещё до личного триггера.

Рейв не стал традицией не только потому, что нет института — но и потому что диджей не постится и не молится, а значит, не создаёт CREDs. Нет действий, которые было бы дорого подделать и нет убеждённости, которая передаётся через поколения. Цикл замыкается — не на индивидуальном мозге, а на социальной структуре.

Что даёт эта модель

Универсальность модели проявляется в том, что три слоя задают единый аналитический шаблон: для любой традиции можно последовательно выделить триггер, механизмы смыслообразования и формы верификации. Благодаря этой структуре модель удобно применять для сравнения разных практик — от древних мистических школ до современных субкультур: различия будут в содержании, а логика процесса остаётся общей.

Исихазм. Триггер — поза, дыхание, монотонная молитва, пост. Конструирование — «теплота сердешная» интерпретируется как благодать, достраивается по паламитскому шаблону (Фаворский свет), закрепляется «слёзным даром» как катарсической перегрузкой. Социализация — Григорий Палама кодифицирует опыт в «Триадах в защиту священнобезмолствующих», Афон воспроизводит его как институт, Церковь канонизирует как догмат.

Хлысты. Триггер — радение, кружение, депривация сна, голодание. Конструирование — экстатическое состояние интерпретируется как «сошествие Святого Духа», достраивается по апокалиптическому шаблону, закрепляется пророческим экстазом. Социализация — «корабль» как группа, харизматический лидер как институт.

Рейв. Триггер — ритм, стробоскоп, тёмное замкнутое пространство, депривация сна, химия. Конструирование — телесная вибрация интерпретируется как «единство», достраивается по эзотерическому или трансгуманистическому шаблону, закрепляется эйфорией. Социализация — субкультура как группа, фестиваль как ритуал, диджей как шаман. Института нет — и потому рейв остаётся на уровне трансово‑экстатического развлечения, не становясь традицией. Рейв — в настоящее время пример деритуализации: триггеры сохранены, но ритуальный контекст снят. Бит, который вводил в транс, стал нейтральным фоном. Нет института — нет кодификации — нет традиции.

Псилоцибин. Триггер — фармакологический. Псилоцибин воздействует на серотониновую систему мозга, подавляет дефолт‑сеть и запускает REBUS‑механизм: высокоуровневые предсказания ослабевают, низовые сенсорные сигналы прорываются в сознание. Результат — тот же нейрофизиологический сдвиг, что при посте или радении, но без телесных усилий: мозг сам попадает в «зону неопределённости», где привычные категории не работают.

В клиническом исследовании Johns Hopkins (Гриффитс с коллегами, 2006) опыт достраивается как «встреча с бытием», в религиозном контексте — как «встреча с Богом», в рекреационном — как «крутой трип». Один триггер — три шаблона: химия запускает сдвиг, а культура решает, во что он превратится. Закрепление — серотониновый всплеск работает как аффективная печать из Фактора 4: при этом 67% участников исследования Гриффитса назвали переживание одним из пяти самых значимых событий в жизни. Социализации нет. Клинический сеттинг не порождает группу — пациент уходит домой. Рекреационный не порождает канона — нет догмата, нет наставника, нет устава. Опыт остаётся личным, не становясь мистицизмом. Псилоцибин показывает: триггер и смысл могут сработать, но без верификации процесс не замыкается. Рейв не стал традицией, потому что нет института. Псилоцибин не стал традицией, потому что нет социальной структуры воспроизводства — другой разрыв, тот же результат.

Методологическая позиция

Автор разрабатывает эту модель на пересечении феноменологии религии и физикализма. Двадцативосьмилетний опыт работы с изменёнными состояниями сознания — от включённого наблюдения в религиозных группах до жизни при монастырях — позволяет удерживать фокус на том, что мистический опыт переживается как реальный, и одновременно анализировать его материальные механизмы.

Феноменология описывает, что переживает мистик, физикализм показывает, как этот опыт конструируется. Каждый уровень отвечает за свой слой: феноменология — Слой 1 и Слой 2; физикализм — Слой 1 (нейрофизиологический сдвиг) и Слой 2 (когнитивные механизмы); Слой 3 (социализация) требует социологического и исторического анализа. Интегральный метод — это работа со всеми тремя слоями одновременно.

В 2026 году на базе указанной выше диссертации была выстроена теория экранирования сознания, описывающая трёхслойную защитную архитектуру сознания: предсказывающее кодирование (когнитивный фильтр), сеть пассивного режима мозга (эмоционально‑нарративный фильтр) и аллостатическую защиту (телесный фильтр). Экранирование описывает, как сознание устроено вообще — каким образом когнитивные механизмы делают фундаментальные факты бытия (ассимиляцию, смертность, метаболизм) феноменологически невидимыми.

Каждый экран работает на своём уровне.

Когнитивный экран (предсказывающее кодирование) — это механизм, с помощью которого мозг непрерывно предсказывает, что произойдёт в следующую секунду, и подгоняет восприятие под ожидание. Благодаря этому мы видим мир как стабильный и связный, а не как хаос разнородных сигналов. Но в трансе этот экран ослабевает: предсказания перестают работать, знакомые категории рушатся — и тепло в груди, которое мозг в обычном состоянии мгновенно классифицировал бы как «мышечный спазм» или «несварение», теперь повисает без объяснения. Именно в этой «зоне неопределённости» включается Фактор 1: мозг, лишённый привычного предсказания, принимает телесный сигнал за внешний.

Эмоционально‑нарративный экран (сеть пассивного режима) — это внутренний рассказчик, который непрерывно выстраивает историю «кто я и что со мной происходит». Именно он позволяет нам ощущать себя теми же людьми, что были вчера. В трансе нарративный экран затихает: внутренний голос умолкает, чувство «я» ослабевает. Ментальная тишина и деперсонализация — не сверхспособности, а прямое следствие того, что рассказчик перестал работать. Фактор 2 подхватывает это: тишина ума абстрагируется от своего физиологического основания и наделяется самостоятельным бытием — становится «благодатным безмолвием» или «пребыванием в присутствии».

Телесный экран (аллостатическая защита) — это совокупность физиологических буферов, которые поддерживают гомеостаз и не дают нам чувствовать, что тело работает на пределе: мы не ощущаем каждый удар сердца, каждый спазм сосудов, каждую микротравму мышцы. Триггер (пост, истощение, боль) исчерпывает телесный буфер — и тогда интероцептивные сигналы, которые раньше были невидимы, прорываются в сознание потоком. Околосмертные переживания, энергетические ощущения, термические аномалии — всё это результат того, что телесный экран пробит.

Модели — «Экранирования» и «Триггер → Смысл → Верификация» — комплементарны. Экранирование описывает архитектуру сознания, то есть почему мозг в норме не порождает мистический опыт. Модель мистического опыта описывает, что происходит, когда экраны ослабляются.

Слой 1 данной модели запускает обход экранов: триггер истощает телесный буфер и подавляет когнитивный и нарративный экраны.

Слой 2 использует их ослабление для конструирования смысла: в отсутствие привычных фильтров телесный сигнал интерпретируется как внешний, абстрагируется и достраивается по культурному шаблону.

Слой 3 — коллективный экран — становится социальным аналогом индивидуальной защиты: институт возвращает экраны на место, но уже в виде догмата и канона, которые предопределяют, что следующий практик увидит и как расскажет об этом.

Современная нейронаука пришла к похожей картине с другой стороны — через психоделические исследования. Модель REBUS (Carhart-Harris & Friston, 2019), опубликованная в одном из ведущих фармакологических журналов и подтверждённая крупными исследованиями к 2025 году, описывает тот же механизм, что и Слой 1, но на фармакологическом материале: психоделики ослабляют высокоуровневые предсказания мозга — те самые «верхние убеждения», которые держат восприятие в привычном режиме. Низовые сенсорные сигналы получают свободу и наполняют сознание. В терминах нашей модели это ослабление когнитивного экрана — только запущенное не постом и молитвой, а химически.

ALBUS (Safron et al., 2025) уточняет: промежуточные предсказания, наоборот, усиливаются — и именно это создаёт феномен «реальнее, чем реально». В нашей модели это Фактор 3: культурный шаблон заполняет пустоту, оставшуюся после ослабления верхних предсказаний, и заполняет с такой силой, что опыт переживается как абсолютно достоверный.

Метод экранирования применён автором к широкому спектру феноменов: от классических мистических традиций до рейв‑культуры и повседневных практик (еда, сон). В октябре 2026 году теория экранирования была экстраполирована автором на предельные случаи — посмертный опыт и адские муки в средневековых христианских текстах (мытарства блаженной Феодоры, «Из области таинственного» протоиерея Григория Дьяченко). В этих работах образы ада были напрямую сопоставлены с отказом конкретных защитных слоёв: «скрежет зубов» — отключение предсказывающего кодирования, «червь неумирающий» — демонтаж сети пассивного режима (автобиографическая память без нарративной обработки), «тьма кромешная» — исчерпание аллостатического буфера.

Это показало, что модель работает не только на материале живых практик, но и на исторических текстах, описывающих состояния, в которых сознание старается не оказываться.

Пределы метода

Модель не объясняет:

(а) Индивидуальную вариативность.

Почему не у всех, кто выполняет одинаковые триггеры, возникает одинаковый опыт. Частичный ответ даёт абсорбция — способность к глубокому сенсорно‑воображательному погружению (см. Слой 2): люди с высокой абсорбцией имеют более низкий порог ошибочной атрибуции. Но абсорбция объясняет только часть вариативности; конституциональные различия в нейрохимии, предшествующий психологический опыт и фармакологическая чувствительность также влияют на результат и в данной модели не формализованы.

(б) Случаи без явного триггера.

Описаны ли в литературе мистические переживания, возникшие без контролируемого физиологического воздействия, — вопрос открытый. Если такие случаи существуют и подтверждены, модель требует доработки: либо триггер не был распознан (системный сбой иного порядка — болезнь, переутомление, фармакологический фактор), либо в схеме есть пробел.

(в) Фоновые состояния.

Модель лучше всего описывает острый триггер: разовый ритуал, пиковое радение, одномоментная экстатическая вспышка. Но часть мистического опыта формируется в фоновом режиме — когда триггер встроен не в отдельный ритуал, а в саму ткань повседневности: многолетний молитвенный ритм, аскетический режим, литургическая погружённость. В этом случае конструирование смысла растянуто во времени, лишено экстатической яркости и не имеет чёткой точки перехода от «сигнала» к «интерпретации». Модель описывает оба типа, но механизм перехода от острого триггера к хроническому, фоновому сдвигу проработан меньше и требует отдельного исследования.

(г) Онтологический статус опыта.

Модель описывает механизм конструирования, но не отвечает на вопрос, исчерпывается ли опыт механизмом. Это философская, а не эмпирическая проблема — и модель намеренно её не закрывает. Ограничение аналогично тому, что Климович фиксирует в применении теории экранирования к посмертному опыту: «наблюдатель без экрана» — парадокс, не разрешимый внутри схемы. Модель указывает границу, но не переступает её.

Дополнение: что модель мистического опыта даёт верующему?

Модель полезна не только исследователю, но и практикующему. Идеалисту и верующему она даёт инструмент критической рефлексии над собственным опытом — способ отделить нейрокогнитивные эффекты от того, что традиция признаёт подлинным.

С точки зрения научного анализа, риск здесь — в преждевременной смысловой атрибуции: мозг получает интероцептивный сигнал (тепло, вибрацию, вспышку) и сразу наделяет его сакральным значением, хотя на этом этапе сигнал ещё не имеет смысла. Модель локализует эту точку подмены — стык Слоя 1 (физиология) и Слоя 2 (смыслообразование). Зная её, практикующий может задать себе вопрос: это состояние соответствует описанию благодати в традиции, или я наделяю телесное ощущение сакральным смыслом по привычному шаблону?

В православном богословии такой риск самообмана называется прелестью. Важно: прелесть — термин строго внутриправославного дискурса, и понимать его нужно в его собственном контексте. Прелесть — не в том, что переживание «не настоящее»: оно реально как психофизиологический и эмоциональный факт. Прелесть в том, что получаемое может оказаться вне традиции — то есть человек принимает за благодать то, что не соответствует её каноническому описанию и может быть порождено иными механизмами.

В исихазме различение прелести и истинной благодати — задача духовного наставника. Модель даёт для этого различения операциональный язык: она не отменяет опыт и не ставит под сомнение его значимость для верующего, но позволяет точнее очертить его границы и снизить риск ошибочной интерпретации.

Чек-лист: как отличить подлинный опыт от не подлинного

Что запустило опыт? Вспомни, что ты делал перед переживанием: постился, не спал, долго молился, кружился, задерживал дыхание? Если был физиологический триггер — это ещё не значит, что опыт ложный. Но это значит, что у переживания есть телесная причина, и её нужно учитывать.

Где заканчивается тело и начинается смысл? Тепло в груди, вибрация, вспышка света — это телесные сигналы. Они сами по себе не означают «благодать» или «присутствие». Смысл им придаёт мозг. Задай вопрос: то, что я чувствую телом, — это действительно то, о чём говорит традиция, или я сам наделил ощущение знакомым словом?

Откуда я знаю, что это именно то, о чём говорит традиция? Опыт не приходит чистым — он сразу достраивается по шаблону, который ты уже знал. Христианин видит Христа, буддист — пустоту, рейвер — единство со вселенной. Спроси: если бы я не знал заранее, что должен увидеть — что бы я увидел?

Могу ли я критически оценить опыт? Если эмоция настолько сильна, что любая попытка усомниться вызывает внутренний протест — это работает аффективная печать. «Я знаю, потому что пережил» — это не аргумент, это нейрохимия. Подлинный опыт не боится проверки. Прелесть — боится.

Что говорит наставник или традиция? Индивидуальный опыт — ещё не мистицизм. Он становится таковым, когда проходит через рассказ, группу и институт. В православии различение прелести и благодати — задача духовного наставника. Опыт, который противится проверке традицией — тревожный знак.

Выдерживает ли опыт столкновение с реальностью? Если единение со всем миром рассыпается от внезапного удара, крика или угрозы — оно удерживалось только в условиях безопасности. Подлинное единение, по описанию традиции, не разрушается внешним воздействием. Конструкт — разрушается.

Несёт ли опыт содержание или только эмоцию? Опыт апофатичен — сам по себе он молчит и не содержит послания. Если за вычетом восторга не остаётся ничего, кроме «мне было хорошо» — возможно, это физиология, одетая в сакральные слова. Если опыт меняет жизнь в направлении, которое традиция признаёт подлинным, — это другой разговор.

Литература:

Климович А. Г. Религиозный мистицизм как философская проблема. Дисс. … канд. филос. наук. Тюмень, 2003. 175 с.

Климович А. Г. Как устроены изменённые состояния сознания: деконструкция. vc.ru, 2026.

Климович А. Г. Деконструкция рейв‑культуры (1990–2026): от ритуала к фону. vc.ru, 2026.

Климович А. Г. Архитектура транса в русской хлыстовской традиции. vc.ru, 2026.

Климович А. Г. Концепция экранирования: как сознание ограждает нас от реальности. vc.ru, 2026.

Климович А. Г. Сознание после смерти: применение теории экранирования к мытарствам блаженной Феодоры, видению ада и прочему. vc.ru, 2026.

Климович А. Г., Деминцев М. С. Как «адские муки» становятся архитектурой сознания: читаем Дьяченко через теорию экранирования. vc.ru, 2026.

Clark A. Surfing Uncertainty: Prediction, Action, and the Embodied Mind. 2016.

Carhart-Harris R. L., Friston K. J. REBUS and the anarchic brain: Toward a unified model of the brain action of psychedelics. Pharmacological Reviews, 2019. 71(3). 316–344.

Safron A., Juliani A., Reggente N., Klimaj V., Johnson M. On the varieties of conscious experiences: Altered Beliefs Under Psychedelics (ALBUS). Neuroscience of Consciousness, 2025. 2025(1). niae038.

Tellegen A., Atkinson G. Openness to absorbing and self-altering experiences («absorption»), a trait related to hypnotic susceptibility. Journal of Abnormal Psychology, 1974. 83(3). 268–277.

Luhrmann T. M. When God Talks Back: Understanding the American Evangelical Relationship with God. Knopf, 2012.

Lifshitz M., van Elk M., Luhrmann T. M. Absorption and spiritual experience: A review of evidence and potential mechanisms. Consciousness and Cognition, 2019. 73. 102760.

Luhrmann T. M., Weisman K. et al. Sensing the presence of gods and spirits across cultures and faiths. PNAS, 2021. 118(5). e2016649118.

Luhrmann T. M., Weisman K. Porosity is the heart of religion. Current Directions in Psychological Science, 2022. 31(3). 247–253.

Henrich J. The evolution of costly displays, cooperation and religion: Credibility-enhancing displays and their implications for cultural evolution. Evolution and Human Behavior, 2009. 30(4). 244–260.

Lanman J. A., Buhrmester M. D. Religious actions speak louder than words: Exposure to credibility-enhancing displays predicts theism. Religion, Brain & Behavior, 2017. 7(1). 3–16.

Griffiths R. R. et al. Psilocybin can occasion mystical-type experiences having substantial and sustained personal meaning and spiritual significance. Psychopharmacology, 2006. 187(3). 268–283.