Магия «неправильного» дерева
Или почему я каждый раз возвращаюсь к одному дереву
В главном здании Пушкинского музея есть небольшая картина голландского художника Якоба ван Геела — «Пейзаж с большим деревом». Среди множества полотен мой взгляд всякий раз находит именно её.
Почти весь холст занимает дерево. Мощный искривлённый ствол, узлы, ветви, переплетённые по какой-то собственной логике. Его трудно назвать правильным. Кому-то оно покажется громоздким, странным, даже некрасивым.
А меня оно неизменно притягивает.
В его очертаниях есть сила, свобода, величие. Я подхожу ближе, рассматриваю изгибы, пытаюсь представить, как оно росло, куда тянулось, что встречало на своём пути. И всякий раз обнаруживаю подробность, которой прежде не замечала.
Под кроной стоят люди. В тени этого необычного дерева продолжается чья-то обычная жизнь. На картине ему отдано почти всё пространство, но под его кроной нашлось место и для других.
Почему же оно кажется мне невероятно красивым?
В древнекитайском «Чжуан-цзы» есть история об огромном дереве, которое мастер оставил нетронутым: древесина оказалась непригодной для дела. Другие деревья превращались в полезные вещи, а это осталось расти там, где выросло, — жить собственную жизнь.
То, что делало его бесполезным для чужого замысла, позволило ему уцелеть.
Оно могло давать тень, укрытие, пространство для жизни. Просто его ценность не совпадала с тем, что искал мастер.
И здесь трудно не подумать о людях.
Как быстро мы решаем, что кто-то «не такой»: резкий, замкнутый, неудобный. Как легко принимаем правильные слова, приятные манеры и готовность соглашаться за признаки прекрасного характера.
За суровостью может стоять долгий путь испытаний, а порой и неожиданная душевная теплота. За мягкостью — доброта или привычка уступать, даже когда хочется отказать. За решительностью — уверенность, а иногда и тревога однажды оказаться ненужным.
Одна заметная черта не вмещает всей сложности человека.
Между тем и собственный образ мы создаём по похожим правилам. Одни качества охотно показываем, другие сглаживаем, третьим не даём проявиться. Постепенно привыкаем к получившемуся портрету настолько, что перестаём замечать всё, что осталось за его пределами.
И не всегда знаем, куда могли бы потянуться ветви, которые привыкли сдерживать.
Иногда в психотерапии появляется возможность взглянуть на себя иначе: узнать, как складывался привычный образ, какие стороны собственной индивидуальности в нём отразились, а каким до сих пор не находилось места.
Ведь быть собой — не значит навсегда остаться прежним. Возможно, это значит дать собственной жизни больше пространства, не подгоняя каждое новое движение под чужое представление о правильном.
Я снова смотрю на дерево ван Геела.
Представляю, что кто-то выпрямил его ствол, убрал узлы, подрезал ветви, сделал крону аккуратной и симметричной.
Возможно, теперь оно понравилось бы большему числу людей.
Но осталось бы оно столь же притягательным — или стало бы одним из множества красивых, правильных деревьев?
Ещё одно размышление — о том, как незаметно собственная жизнь может превратиться в её обслуживание.