Корни проблемы

Чтобы понять, почему российский менеджмент оказался в «переходном возрасте», нужно опуститься глубже — к истокам.

Управленческий паралич — не следствие «плохих людей» или «сложного времени». Это результат наслоения нескольких факторов, которые формировались десятилетиями. В этой части мы исследуем исторический фундамент: как советское наследие, хаос 1990-х и эволюция деловой культуры в 2000–2020-х создали тот самый управленческий код, с которым мы имеем дело сегодня.

Понимание этих корней — необходимое условие для того, чтобы вырваться из замкнутого круга. Потому что нельзя изменить то, природу чего не понимаешь.

Ключевая особенность российской управленческой модели — она не была спроектирована для рыночной экономики. Как отмечал председатель «Деловой России» Борис Титов еще в середине 2010-х годов, большинство институтов российской исполнительной власти «импортировано» из Советского Союза. Государственный аппарат России — это в значительной степени руины советского госаппарата.

Советская система работала эффективно в условиях мобилизационной модели: жесткий централизм, суровые дисциплинарные механизмы, вертикаль власти, не терпящая отклонений. Она была создана для решения задач того времени — индустриализации, войны, восстановления, гонки вооружений — всего того, что требовало концентрации ресурсов и безусловного подчинения.

Но у этой системы есть оборотная сторона. Она косна, инерционна и нужна, когда главным приоритетом является страх потери стабильности, недопущение поворотов ни вправо, ни влево. Для рыночных условий и решения задач динамичного развития она не подходит.

При крушении СССР были прежде всего уничтожены механизмы контроля. Старая дисциплинарная система рухнула, а новая — рыночная — еще не сформировалась. В итоге постсоветская бюрократия оказалась не только косной (как советская), но и бесконтрольной.

Титов называет это «ухудшенным вариантом» советской бюрократии. Что это значит на практике:

Парадокс реформирования, который отмечает Титов, заключается в том, что «сама себя она реформировать не может и не хочет». Методы начало «с чистого листа» были опробованы в 1990-х и привели к длительному параличу государственности, утрате управляемости и разгулу преступности. «А в итоге все равно вернулись к той же бюрократии — другой-то у нас не было».

К этому институциональному наследию добавляется культурное: отношение к предпринимательской деятельности, сформированное в советский период. Как отмечают исследователи, определенные черты российского экономического механизма никогда по-настоящему не отличались от условий брежневской эпохи.

Речь прежде всего об отношении правовой системы к классу хозяйственников и предпринимателей. Во времена застоя репрессии против управленцев были частыми и постоянными. Хозяйственников преследовали не только за коррупцию, но и за обычную предпринимательскую деятельность. Транспортировка содержащего фосфор шлака с территории завода и продажа его колхозам была выгодна всем сторонам, но легально заниматься этим было нельзя.

Оказывались в колонии и те управленцы, кто попадался в сети многочисленных и запутанных советских законодательных ограничений, нередко не дававших возможности действовать так, чтобы не нарушить хотя бы одно из них. Эта традиция — воспринимать предпринимателя как потенциального жулика — никуда не исчезла и в постсоветский период.

Представители бизнеса в России постоянно сталкиваются с силовым прессингом. Никуда не исчезли ни запутанность регулирования, ни широкие возможности трактовать детали предпринимательской деятельности по своему усмотрению. В постсоветский период предприниматели в России оказались далеки от того, чтобы быть самостоятельным классом: их положение в российском социуме носит выраженный подчиненный характер. Власти могут в любой момент лишить их свободы, забрать активы, обложить дополнительной данью.

1990-е стали эпохой радикального слома прежней системы. С экономической точки зрения целились в Госплан. Закон о госпредприятии разорвал экономические связи и фактически отменил госпланирование. План перестал быть обязательным, а Закон о кооперации вместе с самостоятельностью предприятий усилил диспропорции и дефицит. План на 1991–1995 годы так и не был принят, а в 1991-м сам Госплан был ликвидирован.

В июне 1990-го Верховный совет СССР принял концепцию перехода к регулируемой рыночной экономике. Логика была простой: плановая система не подлежит улучшению, мы пытались, но не получилось, остается только слом. Что на деле будет означать встраивание России в мировой рынок, мало кто отдавал себе отчет. Предприятия рассчитывали, что их продукцию с руками оторвут на внешних рынках, а на валюту они закупят современное оборудование. Государство думало о пополнении бюджета, а население на фоне опустевших полок мечтало о товарном изобилии, как в иностранных супермаркетах.

Мало кто задумывался, что мировая капиталистическая экономика включает не только «центр», но и «периферию», из которой ресурсы, капитал и лучшие кадры утекают в богатые страны. Это следствие закона распределения стоимости по силе капитала, свойственного рыночному строю: чем надежнее господство над активом, тем выше степень изъятий.

Съезд народных депутатов в ноябре 1991-го предоставил президенту Борису Ельцину чрезвычайные полномочия и право издавать указы, противоречащие законодательству. В 1991-м парламент принял закон о приватизации по именным чекам, которые нельзя продавать. Но такой порядок не устраивал зарождавшуюся олигархию. Поэтому Ельцин в августе 1992-го издал указ о приватизации, по которому именной чек заменили чеком на предъявителя. «Это был чудовищный подлог», — писал академик РАН Сергей Глазьев.

Ускоренная приватизация совпала с массовым обнищанием людей. Оно подталкивало граждан избавляться от ваучеров, а дельцам позволило получить предприятия за бесценок. Обещанные бывшим председателем Госкомимущества Анатолием Чубайсом две «Волги» за ваучер никому так и не достались.

Всего за 1992–1997 годы было приватизировано 129 тыс. предприятий и объектов. На втором этапе приватизации правительство через залоговые аукционы передавало крупные пакеты акций сырьевых компаний в разы ниже стоимости. За 12 пакетов государство выручило $886 млн, или $1,9 млрд в нынешних ценах.

Именно в результате реформ 1990-х сформировалась экспортно-сырьевая зависимость. Доля минерального сырья в экспорте выросла до 69% к 2010 году, тогда как доля машин и оборудования упала с 18% в 1990 году до 5% в 2010-м.

Другой неприятной стороной неолиберальных преобразований оказался массовый отток капитала. Россия в период 1991–2022 годов потеряла $1,4 трлн, что эквивалентно 2,7% ВВП ежегодно.

Но главное — в 1990-е сформировалась система коллективной безответственности. Старые механизмы контроля разрушены, новые не работают. Собственность отделилась от ответственности, власть — от обязательств. Это наследие мы несем до сих пор.

Четыре этапа развития российской деловой культуры

Исследование О.В. Гавриленко (МГУ, 2024) выделяет несколько этапов развития российской деловой культуры, каждый из которых оставил свой след в управленческом коде:

1. Дореволюционный: Особый кодекс ведения бизнеса, опора на ценности православия

2. Советский: Ценности коллективизма, приоритет общего над частным, строгий иерархический порядок

3. Ранний постсоветский: Несистемные попытки вырастить «западные» компании из советских предприятий, «слепое» копирование западного опыта, приватизация, разрушение «старого порядка» и патерналистской системы

4. Современный: Формирование самобытной деловой культуры с характерной «двойственностью»

Ранний постсоветский период (1990-е — начало 2000-х) прошел под знаком безудержного заимствования. Западные управленческие модели импортировались без критического осмысления, часто механически. Компании пытались вырастить «западные» бизнесы из советских предприятий, копировали оргструктуры, KPI, системы мотивации, не учитывая ни культурной специфики, ни реальных условий.

Результат часто оказывался плачевным: западные методы давали сбой на российской почве, порождая гибридные, часто нежизнеспособные конструкции. Формально компания могла иметь продвинутую систему управления, а по факту работала по понятиям и «ручному режиму».

К 2020-м годам, после сначала бурной активизации международной деятельности, а затем вынужденного разрыва деловых связей с «недружественными» странами, выстроилась достаточно самобытная деловая культура. Гавриленко характеризует ее ключевую черту как «двойственность» (амбивалентность):

1. Коллективизм vs Индивидуализм: Одновременная ориентация на группу и на личный успех

2. Маскулинность vs Феминность: Сочетание «мужских» (напористость) и «женских» (забота) черт

3. Ориентация на задачу vs на человека: Противоречие между «делом» и отношениями

4. Моноактивность vs Полиактивность: Линейное и многозадачное поведение одновременно

5. Долгосрочность vs Краткосрочность: Разные горизонты планирования

6. Централизация vs Децентрализация: Одновременное стремление к контролю и автономии

7. Предписанный статус vs Индивидуальные достижения: Уважение к должности vs уважение к результату

Эта двойственность создает внутреннюю напряженность в управленческих практиках: руководитель одновременно хочет быть «своим» и «начальником», требовать результат и сохранять хорошие отношения, планировать на годы вперед и жить сегодняшним днем.

Гавриленко выделяет следующие характерные черты:

Исследование Гапоненко и соавторов (РАНХиГС, 2025) фиксирует важнейший разрыв, сформировавшийся к 2020-м годам: между потребностью сотрудников в осмысленности труда и применяемыми управленческими подходами, основанными преимущественно на материальном стимулировании.

Этот разрыв ведет к:

Авторы обосновывают необходимость учета традиционных российских ценностей — коллективной деятельности, созидательного труда, взаимопомощи, исторической памяти — при формировании корпоративной культуры. Но именно эти ценности оказались вытеснены в эпоху «слепого» копирования западных моделей.

В 1990-е годы инициативность была не столько внутренней потребностью, сколько условием физического выживания. Исследования Института социологии РАН того периода фиксировали: рабочие на промышленных предприятиях проявляли высокую трудовую активность, но она была продиктована прежде всего необходимостью адаптироваться к нестабильности.

Социолог Александр Темницкий, ведущий научный сотрудник Института социологии ФНИСЦ РАН, доктор социологических наук, специалист в области социологии труда, более 30 лет изучает эту динамику. Его исследования показывают интересный феномен: у рабочих сохранялись «советские» коллективистские ориентации, но одновременно осваивались «постсоветские» практики выживания — вторичная занятость, подработки, работа «на себя».

К 2020-м годам картина принципиально изменилась. Исследования Темницкого за 30 лет реформ фиксируют важнейший тренд:

Доля работников с признаками инновационности (ценностная ориентация на инициативу, предприимчивость, поиск нового, готовность к риску) выросла с 45% в 2001 году до 65% в 2021 году.

За 20 лет доля инициативных работников увеличилась в полтора раза! Люди, выросшие в постсоветский период, впитавшие ценности рыночной экономики, получившие образование и опыт в новых условиях, готовы проявлять инициативу, искать нестандартные решения, брать на себя ответственность.

Но здесь возникает ключевое противоречие, которое фиксирует Темницкий:

«Накопленный за годы реформ инновационный потенциал работников сталкивается с отсутствием адекватных стимулов со стороны общества и организаций для его продуктивного использования».

Проще говоря: люди готовы проявлять инициативу, но менеджмент не готов ее принимать.

Это прямое следствие исторического фундамента, который мы описали выше. Менеджеры, выросшие в советской парадигме «начальник всегда прав» и прошедшие через хаос 1990-х с его культом силы и бесконтрольностью, не умеют работать с инициативными сотрудниками. Они их боятся. Они их подавляют. Они их «зарегламентируют» до состояния, когда инициатива становится наказуемой.

Исследования Темницкого последних лет (2025–2026) продолжают эту тему: он изучает самостоятельность в работе ученых, формирование индивидуального оптимизма работающего населения, историко-социокультурные традиции патернализма в сфере трудовых отношений. Выводы неутешительны: разрыв между готовностью людей к инициативе и способностью организаций эту инициативу принять только растет.

Советское наследие дало нам институты, не приспособленные к рынку: косную, инерционную бюрократию, привыкшую к вертикали власти и не умеющую работать иначе. При разрушении СССР механизмы контроля исчезли, а институты остались — получился «ухудшенный вариант»: бесконтрольная, но по-прежнему косная система.

1990-е годы сформировали «дикий» рынок, систему коллективной безответственности и экспортно-сырьевую зависимость. Собственность отделилась от ответственности, власть — от обязательств. Предприниматель оказался в положении потенциального преступника, а не уважаемого члена общества.

2000–2020-е годы стали периодом эволюции от «слепого» копирования западных моделей к формированию самобытной, но противоречивой деловой культуры с характерной «двойственностью»: высокая дистанция власти + зависимость от власти + неформальные связи + высококонтекстуальность + партикуляризм.

Эволюция инициативы привела к парадоксальному результату: доля инновационно ориентированных работников выросла до 65%, но менеджмент оказался не готов принимать эту инициативу. Потенциал есть — системы его реализации нет.

Исторический фундамент, на котором стоит российский менеджмент, — это наследие вертикали власти, травма 1990-х и незавершенный переход от копирования к самостоятельности. Мы застряли между советским прошлым, которое не можем преодолеть, и рыночным будущим, которое не можем построить.

В следующей части мы исследуем, как этот исторический фундамент воплотился в культурный код — в те глубинные установки и паттерны поведения, которые определяют, как мы управляем и как подчиняемся сегодня.

Источники к части 2.1:

Продолжение следует! @ceosandbox

ССЫЛКИ НА ИССЛЕДОВАНИЕ ЧАСТЬ 1:
Часть 1 Блок 1

Часть 1 Блок 2
Часть 1 Блок 3

ССЫЛКИ НА ИССЛЕДОВАНИЕ ЧАСТЬ 2:
Часть 2 Блок 1

Часть 2 Блок 2
Часть 2 Блок 3