Версия в манере Хорхе Луиса Борхеса

В этой истории три телефонных звонка. Два я сделал, и они решили почти всё. Третьего я не сделал, и о нём я думаю до сих пор.

Я расскажу о них не по порядку, а в том порядке, в каком они мне открывались, и к последней строке читатель, надеюсь, поймёт, чьи именно шесть часов музыки описаны здесь и почему я не вправе назвать их своими.

На кастинге телеведущих я лишился дара речи.

Это было в конце девяностых, за год до дефолта, и дату эту я называю теперь с той точностью, с какой называют день, предшествовавший землетрясению. Я стоял в очереди на улице Щепкина, в доме номер три, среди девушек, нарядных и безупречных, которые вполголоса повторяли свои речи, как повторяют заклинания, не слишком веря в их силу. Одни держали руки за спиной, другие разучивали позу, третьи поворот головы. Всё это напоминало сцену из фильма о Фросе Бурлаковой у дверей театрального училища: толпа людей, каждый из которых убеждён, что избран именно он.

Я же пришёл говорить о музыке. В кармане лежал компакт-диск группы Yello, «Pocket Universe», кажется, девяносто шестого года. Название означает «карманная вселенная», и тогда я счёл это совпадением. Теперь не считаю. Я собирался рассказать, как двое людей довольно поздно занялись музыкой и построили проект, о котором узнал весь мир; как их записи, сделанные много лет назад, звучат так, будто их сочинят завтра. Я и сегодня ставлю Yello на виниле, и мне кажется, что игла движется по тем же бороздкам, что и тогда, в том же времени.

Материал у меня был. Я знал, что сказать, и умел это говорить: день за днём я рассказывал о музыке людям, входившим в магазин. Но рассказывать человеку, пришедшему за диском, и рассказывать объективу — два разных искусства, и между ними лежит пустыня, которую я в тот день пересёк не до конца.

Мне велели: «Мотор, поехали!» — и камера включилась. Я замычал, покраснел и задрожал. Мысль была в моей голове, но между мыслью и словом оказалась стена, и я стоял перед ней, как стоят перед зеркалом, не отражающим тебя.

На какой-то секунде я понял, что телеведущего из меня не выйдет, и предложил другую судьбу:

— Ребята, кажется, я не по адресу. А музыкальный редактор вам не нужен?

Page 1 of 7Шесть часов музыки (в манере Борхеса)

За камерой помолчали.

— А, кстати, да. Microsoft Access знаешь?

Я окончил Станкин, где изучал автоматизированные системы управления и САПР; базы данных не были для меня тайной.

— Конечно, знаю, — ответил я.

Мне кажется, что некоторые судьбы держатся на коротких фразах, как своды держатся на одном камне. Мне сказали оставить телефон и сообщили, что позвонят, что я сделаю тестовое задание, что нужен помощник редактора. Так я впервые оказался рядом с музыкальным телевидением, ещё не подозревая, что оно будет делом моей жизни или, точнее, одной из её рукавов.

Чтобы объяснить, как я оказался в той очереди, придётся вернуться назад. Всякое событие есть вершина перевёрнутого дерева причин, и я не обещаю добраться до корня.

В те годы я работал в музыкальных магазинах, которым суждено было стать «Азбукой вкуса», и торговал компакт-дисками. Клиентура наша была богатой, и не только в смысле денег. Приходили меломаны, эстрадные артисты, чиновники, интеллигенты, люди политического круга и, возможно, те лихие персонажи, которыми славилось десятилетие. Мы не спрашивали, кто есть кто: тот, кого не узнавали сразу, оставался безымянным, и это было хорошим правилом. В автомобилях тогда стояли чейнджеры, и люди покупали диски в дорогу, как покупают провиант перед долгим путешествием. У нас были оригинальные записи и обширный выбор, а потому каждый день приходилось рассказывать о музыке: много, подробно и с наслаждением.

Многому я научился у моего друга Юры Баранова, которого уже нет среди нас. Царствие ему небесное.

Работа в магазине не исчерпывала моих дней. В свободные часы я с другом Колей катался по городу на его машине, заглядывал в кафе и придумывал развлечения: мы были молоды и любили экспромт, то есть то, что позже, глядя назад, называют судьбой.

И вот однажды Коле пришла в голову мысль:

— А поехали в Питер? Заправимся и прямо сейчас поедем.

В этом не было ничего необычного. Но прежде чем согласиться, я решил позвонить моей девушке, с которой у меня были серьёзные отношения. Её звали Александра. Она умна и интеллигентна, и до сих пор остаётся такой; просто в ту пору она была несколько серьёзнее меня.

Page 2 of 7Шесть часов музыки (в манере Борхеса)

Я рассказал ей о Петербурге и услышал приблизительно следующее: что я раздолбай, что я прожигаю жизнь, что мне двадцать пять лет и пора заняться чем-то настоящим. Я всегда считал себя человеком серьёзным; со стороны, видимо, это было не так очевидно.

А потом Александра сообщила, что записала меня на кастинг телеведущих.

— Куда? Меня?

— Ты целыми днями рассказываешь про музыку. И рассказываешь интересно. Вот и попробуй.

Кастинг был на Муз-ТВ. Я колебался: я видел ведущих того времени, красивых и уверенных людей из другой породы, и не находил в себе ничего, что позволило бы мне встать рядом с ними. Но Александра уже всё решила. Разговор принял тот оборот, при котором отказ означал бы конец наших отношений.

Я допускаю, что она блефовала. Я не стал проверять, и в этом, вероятно, заключается вся моя биография.

Мне пришлось позвонить Коле.

— Колян, мы не едем. Прости.

Коля понял и простил. Петербург, в котором мы так и не оказались, существует где-то отдельно, со своими улицами, и в нём, должно быть, до сих пор гуляют двое молодых людей, избежавших того утра. Наутро, ровно в девять, Александра сама привела меня на Щепкина, дом три. Остальное известно.

Так были сделаны первый и второй звонки: одним я предупредил Александру, другим отказал другу. Заметьте, однако, что ни в одном из них не было моего решения. За меня решила девушка, записавшая меня на кастинг, и друг, придумавший дорогу, а я лишь соединял чужие звенья, как соединяют вагоны.

Спустя несколько дней мне позвонили и пригласили в Останкино.

Входишь в здание, где в коридорах встречаешь людей, которых прежде знал лишь по экрану: знаменитые ведущие спешат, готовятся съёмки, работают студии, и постепенно привыкаешь к мысли, что ты теперь, пусть самой малой своей частью, имеешь отношение к этому миру. Я оказался в офисе компании «Свежий ветер», которая делала программы для Муз-ТВ и НТВ-Плюс Музыка.

Там были они: Аврора, Ларсен, Александр Анатольевич и другие. Мы встречали их в клубах, но делить с ними один офис было иным, почти метафизическим опытом. Скажу, забегая вперёд, что Аврора однажды помогла мне избавиться от ячменя на глазу. Я упоминаю это потому, что не знаю лучшего примера того, как большие события и малые услуги переплетены в ткани прошлого.

Page 3 of 7Шесть часов музыки (в манере Борхеса)

Редактор Фёдор дал мне задание: собрать плейлист на определённые часы эфира. Следовало взять список клипов, расположить их последовательностью, разделить эфир на блоки, между которыми ставилась реклама, и добиться, чтобы всё уложилось в телевизионную сетку: двадцать минут музыки, три минуты рекламы, снова музыка, и так до тех пор, пока сумма не сойдётся с секундой. Задача проста для того, кто знает музыку и умеет обращаться с базой. Я сделал плейлист. Фёдор посмотрел и сказал:

— Слушай, класс. Всё, выходишь на работу.

Так я стал музыкальным редактором.

Мне досталось шесть часов иностранной музыки в сутки. Я верстал эфиры и собирал плейлисты на несколько дней вперёд; после меня монтажёры перегоняли клипы с Betacam, подписывали кассеты и готовили материал к выходу.

Представьте себе библиотеку, в которой есть почти всё, что вы когда-либо видели на MTV, и немного больше: то, чего вы не видели никогда. Архивные выступления джазменов, Майлз Дэвис, Каунт Бейси на стадионах. Рок, панк, гранж, альтернативное подполье. Лейбл 4AD, бристольская волна, Portishead, Ник Кейв. Электроника: Chemical Brothers, Prodigy. Я полагаю, что те, кто писал о бесконечных библиотеках, имели в виду именно такие места, хотя и не знали о существовании Betacam. В этом архиве можно было копаться бесконечно, и я копался.

Работа была незаметной. Ты приходил, садился за компьютер, открывал базу, собирал плейлисты. Тебе доверяли, никто не проверял каждый твой шаг. Изредка случались замечания.

Однажды шеф-редактор, одна из руководительниц канала, обнаружила, что подряд у меня идут Green Jellÿ, Marilyn Manson и Nine Inch Nails.

— Что это за хардкор у нас такой?

У порядка была своя логика: нужно было начать с AC/DC, потому что они находились в ротации и появился свежий материал, а дальше я лишь развивал тему, как развивают аргумент. В другой раз мне сказали, что канал получается слишком продвинутым: много электроники, слишком много Chemical Brothers и Prodigy, музыки, которую не всякий готов слушать, а ведь телевизор смотрят обычные люди, которым нравится классический мейнстрим.

Я старался прислушиваться. Но мне хотелось ставить интересную музыку: не заполнять эфир тем, что всем давно известно, а находить то, что действительно отражает время.

Page 4 of 7Шесть часов музыки (в манере Борхеса)

Потом меня направили к российским клипам. Была эстрада, были «Блестящие», была песня «Облака». Кто-то пошутил, что я лоббирую «Блестящих», поскольку они слишком часто возникают в моих плейлистах. Мне, однако, это не казалось уступкой: на российской сцене происходило немало любопытного. Был рок, были музыканты петербургского подполья, были люди из Екатеринбургского рок-клуба, старше нас, уже построившие целые музыкальные миры, и всё это тоже попадало в эфир.

Работа увлекала. Я понимал, как устроено телевидение изнутри: как складываются программы, как готовятся съёмки, как из отдельных клипов и рекламных блоков возникает эфир. Это был лабиринт, и я постепенно узнавал его коридоры.

Но была одна трудность. Я продолжал работать в магазине.

Днём я заказывал музыку и разговаривал с покупателями; потом заезжал в «Пропаганду», которая в те годы начинала работать рано, танцевал два часа и отправлялся ночью в Останкино верстать эфиры. Мне казалось, что это совершенно нормально, что можно успеть всё. Кто молод, тот верит, что время растяжимо.

В какой-то момент я надорвался. Я попал в больницу. Затем случился дефолт, начались сокращения, и музыкальное телевидение для меня закончилось.

История, однако, на этом не закончилась.

Фёдор, мой старший редактор, порекомендовал меня Петру Шекшееву, который тогда был шеф-редактором музыкального канала, ещё только готовившегося выйти в эфир. Пётр предложил мне должность главного редактора.

Мы говорили о работе, о музыке, о том, что привлекает меня в редакторском ремесле. Пётр спросил, почему я хочу этим заниматься. Я ответил, что люблю составлять последовательности. В этом я вижу творчество: ты не просто ставишь одну песню за другой, а ведёшь человека в путешествие.

И тогда, и теперь мне кажется, что в этом заключена вся суть ремесла, а быть может, и всякой жизни: песни пишут другие, и даже порядок событий нам в основном назначают другие, но переход от одного к другому, тот миг, когда одно сменяет другое, принадлежит тому, кто их соединяет.

Но у меня была другая трудность: деньги. На телевидении платили мало; торгуя дисками, мы зарабатывали примерно вчетверо больше. Я только что надорвался, только что вышел из больницы и понимал, что жизнь следует

Page 5 of 7Шесть часов музыки (в манере Борхеса)

устроить спокойнее. Поэтому я сказал, что хотел бы работать на полставки. Мне объяснили, что канал будет хорошим и что стоит подумать, но условия предполагали полную занятость.

Я не перезвонил.

Тогда я не знал, что отказываюсь от должности главного редактора MTV. Знание пришло позже, как к читателю приходит последняя строка, объясняющая все предыдущие. Говорят, что неосуществлённое решение не исчезает, а продолжается в соседнем рукаве времени, где другой человек, мне подобный и, по всей вероятности, носящий моё имя, снимает трубку. Я часто думаю о нём. Он сидит в кабинете главного редактора и, возможно, тоже думает обо мне, о том, кто остался в магазине.

Я продолжал заказывать диски, разговаривать с покупателями и рассказывать им о новых альбомах и группах, которых они не знали и, быть может, не узнали бы никогда. Дни следовали друг за другом с неспешной симметрией, свойственной лишь тем судьбам, которые принято называть незначительными.

А шесть часов музыки в сутки остались по ту сторону. Шесть часов, в которые нужно было уместить десятки клипов и выстроить их в единственном порядке из всех возможных: тридцать клипов допускают столько перестановок, что число это превосходит число дней, прожитых людьми от Адама до наших времён, и лишь одна из них не позволяет зрителю протянуть руку к пульту. Между клипами вставляли рекламу, как в хрониках между событиями вставляют молитву. Иногда я увлекался, иногда получал замечания, иногда открывал нечто новое. Но каждый раз мне надлежало выбрать одну последовательность и отпустить её в эфир, где она исчезала навсегда, как исчезает всякая последовательность.

Я тогда не догадывался, что тот же принцип, принцип лабиринта, в котором важен порядок поворотов, приложим не только к телевизионным экранам. Что можно выстраивать музыку для танцующих и вести толпу от одного состояния к другому, как ведут путника по коридорам библиотеки; что можно создать пространство, где чужие друг другу люди на несколько часов становятся частью одного целого, сами того не замечая.

Лишь годы спустя, в темноте, за пультом, я понял то, чего не понимал на Щепкина: в любой последовательности есть единственная вещь, которая не принадлежит ни композитору, ни исполнителю, а только тому, кто расставляет, — пауза, вдох между двумя композициями, когда зал ещё не знает, что будет дальше. Из трёх моих звонков первые два составили другие. Третий, тишина на

Page 6 of 7Шесть часов музыки (в манере Борхеса)

том конце провода, был единственным, что я расставил сам. Эта история началась с молчания перед камерой и завершилась молчанием в трубке; между двумя безмолвиями уместились все мои слова и все шесть часов.

А тогда у меня были лишь шесть часов музыки в день. Теперь я знаю, что те шесть часов не были моими. Моей была тишина после них.

Page 7 of 7