Доля брака в данных равна тому, зачем их собирали: 13 из 141

Коллекция хранит то, ради чего её собирали. Я проверил, что попадает в открытые 3D-коллекции каменных орудий — одного из древнейших физических архивов неудач — и нашёл коллекцию, где картина обратная.

В заполненном осадками провале на севере ЮАР лежат 210 каменных остриёв. У двадцати трёх истончено основание — так делают, когда камень собираются вставить в расщеп древка, а не держать в кулаке. На тринадцати процентах всей выборки — сколы того типа, который возникает при ударе в цель, и ровно этот признак сорок лет не даёт археологам договориться.

Спор идёт не о том, ломались ли острия. Ломались, и часто. Спор о том, что именно сломанный кончик доказывает.

Кату-Пан 1 — тот самый провал в провинции Северный Кейп, ЮАР. Копал его Питер Бомон. Интересующий нас слой — 4a, возраст около 500 тысяч лет: цифру получили двумя лабораторными методами по излучению, накопленному в песчинках кварца из жерла древнего источника — Porat и соавторы, Journal of Archaeological Science, 2010.

Наконечниками копий эти камни назвали в ноябре 2012 года — Уилкинс, Шовилл, Браун и Чазан в Science.

Деталь, ради которой стоит остановиться: у 23 остриёв из 210 основание стёсано тоньше. Мастер снял лишние сколы с той части изделия, которая в работе не участвует и ничего не режет. Так стёсывают конец черенка, пока лопата не сядет без люфта: работает лезвие, а возятся с рукояткой. Тонкое основание нужно ровно для одного — чтобы камень сел в расщеп деревянного древка и не раскачивался. Это уже не орудие в руке, а деталь сборки, у которой есть ответная часть.

Дату надо подавать честно: она спорная. Методическая критика указывает, что альтернативные источники повреждения кварцевых зёрен учтены недостаточно. Живёт эта критика в блоге, а не в научном журнале, и я привожу её как признак спора, не как установленный факт.

С хозяином находки ещё хуже. Обычно называют Homo heidelbergensis, но это предположение по возрасту и региону: черепа на месте нет. Наш вид тогда не появился — придумали составное орудие не мы.

Кату-Пан не одинок. В Эфиопии, на стоянках Гадемотта и Кулкулетти, лежат острия из вулканического стекла древнее 279 тысяч лет с такими же сколами на кончиках — Sahle и соавторы, PLOS ONE, 2013.

Письменных источников тут нет. Всё, что мы знаем о руке, реконструировано по двум вещам: по составу клея и по повторению — когда современный человек садится и делает то же самое, чтобы понять, где не получится.

Клей среднего каменного века — это не смола из ведра. Красная охра плюс камедь — застывший сок растений, как капли на стволе вишни; по ходу варки меняется кислотность, смесь сохнет у огня, густота гуляет. Ближе всего это к варке варенья: густоту ловят не по часам, а по ложке. Аналогия кончается там, где варенье не обязано держать удар. Уодли, Ходжскисс и Грант в PNAS за 2009 год разбирают этот рецепт по шагам и утверждают, что часть шагов невозможно выполнить, не удерживая в голове несколько задач сразу.

Нужную смолу южное хвойное дерево само не выделяет: её вытапливали в яме под землёй или собирали осевшей из дыма — Шмидт и соавторы, PNAS, 2022. Клей тут сам изделие, со своей цепочкой шагов и своим браком.

У неандертальцев на другом конце Старого Света — берёзовый дёготь. Кремнёвый скол, на треть покрытый дёгтем, подняли тралом со дна Северного моря у побережья Нидерландов; возраст около 50 тысяч лет, датировка радиоуглеродная — Никус и соавторы, PNAS, 2019.

Оговорюсь сразу, иначе получится подлог. Все эти клеи моложе Кату-Пан на сотни тысяч лет. Про клей на самом Кату-Пан я сказать ничего не могу: в собранных мной материалах его нет. Остались камни с истончённым основанием — и вывод, что у основания была ответная часть, сделан по форме камня, а не по следам вещества.

Рука тут вот в чём. Клей, древко, камень и жила связаны в последовательность, где промах на любом шаге обесценивает предыдущие. Слишком горячий костёр — смола выгорела. Слишком толстое основание — камень не сел. Идея, проходя через материал, платит на каждом стыке.

Дальше начинается то, ради чего выпуск написан.

Каменное остриё, попавшее в кость, ломается узнаваемо: кончик отламывается ступенькой, от места слома отлетают мелкие чешуйки, вдоль края откалывается узкая полоска. По тому, как часто и где такое случается на большом числе находок, можно отличить копьё от стрелы. На Кату-Пан таких изломов 13 процентов — заметно больше, чем набирается без всякой охоты.

Чтобы понять, много это или мало, поставили опыт. Тридцать две копии из того же камня насадили на деревянные древки и по одной выпустили из арбалета с выверенной силой выстрела в тушу антилопы.

А теперь неприятное. Сами авторы метода предупреждали, что излом, который принято считать признаком удара, не всегда о нём говорит: Фишер, Веммин Хансен и Расмуссен ещё в 1984 году писали, что такие же изломы возникают, когда мастер только обрабатывает камень. Оговорка шла в комплекте с методом, как инструкция в коробке с дрелью. Метод разошёлся по дисциплине быстрее инструкции.

Через тридцать лет Верле Ротс и Юбер Плиссон написали статью с названием без дипломатии: «Снаряды и злоупотребление чтением следов износа в поисках удара». Кату-Пан разобран там как образцовый случай: часть изломов объяснена иначе — случайные сколы при обработке, а не попадание в зверя.

Уилкинс и соавторы ответили в 2015 году: обработка камня сама по себе не объясняет стёсанного основания, а вывод они делают по всем находкам сразу и в терминах вероятности. Отдельный камень при таком подходе ничего не решает. Позже Коппе и Ротс собрали из опытов образцовую коллекцию изломов, чтобы спор шёл хотя бы на общих числах.

Сломанный кончик — не показание свидетеля. Это улика, которую ещё надо связать с делом.

Формулировка «изобретение — это прочитанная ошибка» не моя. Генри Петроски, «The Evolution of Useful Things», 1992 год, принцип form follows failure — форма следует за неудачей. Вторая половина тезиса занята ещё плотнее: чтение производства по браку и есть археологический метод, у него сто лет истории: сколы собирают обратно в камень и восстанавливают всю цепочку изготовления. Бамфорт и Финлей в 2008 году и вовсе читали брак подмастерьев как данные.

Фраза занята. Свободно число. Про 3D-оцифровку каменных орудий пишут как про сохранение и доступ; про то, что отбирают для сканирования, сказано словами, но не посчитано. Без счёта это риторика, поэтому 12 сентября я сел считать.

Шесть открытых источников. На Sketchfab я просмотрел 96 карточек подряд по запросу «lithic»; в счёт пошли 93 — две записи оказались неархеологическими, одна заявленной репродукцией. На MorphoSource — 38 уникальных записей по семи запросам, на OSF — единственный профильный проект с десятью моделями со стоянок Костёнки. Zenodo выброшен из суммы: сообщество 3DBigDataSpace оказалось копией того же Sketchfab, считать одно и то же дважды нечестно. Open Context и ADS дали честные нули: у ADS при 24 306 текстовых совпадениях на «lithic» тип данных «3d» стоит у трёх записей, и все три — архивы раскопок, объёмные снимки раскопов и памятников, а не отдельные предметы.

93 плюс 38 плюс 10 — это 141 модель. Из них 13 — отходы, обломки или брак, 107 — целые витринные орудия, 21 не определить по названию. Моделей, где сколы собраны обратно в камень, — две из 141.

Музейная витрина, где стоят целые тарелки, а черепки при описи ушли в отвал: их тут 13 на 141 предмет. По этой витрине мы и восстанавливаем, как люди ели.

И ни в одном из шести источников нет отдельного поля «отход производства», по которому можно отобрать записи. Там, где категория вообще различима, она держится на слове в заголовке, которое придумал загрузивший: flake, Abschlag, lasca.

Словами это уже сказано. Саймон Уайетт-Спратт в 2022 году писал, что в объёмном изучении каменных орудий заметно предпочтение двусторонне обработанных изделий, остриёв и других узнаваемых типов в ущерб наспех сделанным и слабо обработанным. Ни одной цифры и ни одного названного репозитория в этой фразе нет — цифры, кажется, до сих пор не было. Но наблюдение сделано до нас, и приписывать его себе я не буду.

А теперь контрпример, без которого всё предыдущее было бы подлогом. Фалуччи и соавторы в 2025 году выложили 2016 3D-моделей итальянского палеолита и дали собственную разбивку: заготовки — отщепы и пластины — 732 модели, 36,3 процента; орудия — 527, 26,1 процента. Заготовок там больше, чем орудий, и девятью процентами не пахнет. Дело в цели: эту коллекцию собирали, чтобы понять, как раскалывали камень, а не ради витрины.

Моя собственная выборка смещена ровно так же, только в другую сторону. Большая часть «целых орудий» на Sketchfab — систематическая справочная коллекция именованных типов наконечников одного института, а 33 из 38 записей MorphoSource принадлежат одному проекту, который тоже сканировал только наконечники.

Отсюда вывод, который я считаю нашим. Доля брака в цифровой коллекции — не свойство прошлого и не закон природы. Она равна тому, зачем включали сканер.

Признак простой. Вывод строится на том, что дожило до нас, а исчезнувшее не попадает даже в общий счёт. Витринные наконечники лежат в коллекции, а тысячи отщепов, ради которых их и делали, остались в отвале или вовсе не подняты.

Я собирался назвать эту повадку новой. Проверка новизны вернула заявку: имён у явления уже минимум четыре. Ошибка выжившего по работе Абрахама Вальда 1943 года. Смещение сохранности в палеонтологии: окаменевает не всё, что жило. Эффект Синьора–Липпса 1982 года. И «помпейская предпосылка»: термин ввёл Роберт Эшер в 1961 году, а Льюис Бинфорд в 1981-м обратил его против Майкла Шиффера — не читайте то, что лежит в земле, как застывший момент жизни, это запись выбрасывания. Шиффер ответил в 1985 году, и спор с тех пор идёт о том, искажение это или сам предмет изучения.

Четыре имени на одно явление — не богатство, а след того, что каждая дисциплина открывала его заново и через забор не смотрела. Поэтому повадка идёт в определитель под нашим именем, но со ссылкой на все четыре.

В графу «чем проверить» я беру Синьора–Липпса, а не Вальда. Вальд говорит, что эффект искажён по силе. Синьор и Липпс добавляют то, что хуже: искажается форма эффекта во времени. Резкое событие в неполной записи выглядит постепенным. Рабочий вопрос к своим данным: если бы то, что я описываю как плавный процесс, случилось рывком, — чем бы моя запись отличалась от нынешней?

У изобретателя петля была своя и короткая. Копьё держит удар или разваливается, зверь падает или уходит. Проверить эту петлю мы не можем: человека нет, зверя нет, древка нет.

Критерий, который у нас есть, назначен на полмиллиона лет позже и назначен археологами. Он из трёх частей, и ни одна не работает в одиночку.

Первое — форма: стёсанное основание, которого не требует ни резание, ни скобление. Второе — расположение повреждений: у наконечника они собраны на кончике, а не размазаны по краю, как у ножа. Уилкинс и соавторы считали распределение повреждений по краю количественно, сравнивая находки с опытными копиями. Третье — эксперимент с известной причиной поломки: арбалет, туша, тридцать две копии. Это и есть архив неудач, где к каждой неудаче приложена её причина.

Вторая опора того же рода — сборка сколов обратно на исходный камень, как пазл, чтобы восстановить порядок ударов. Та же витрина, только черепки не выбросили: их складывают обратно, чтобы понять не как посуда выглядела, а в каком порядке билась. Здесь брак работает единственным носителем последовательности. Доля успешной сборки гуляет широко, от единиц процентов до семидесяти с лишним, и зависит от числа находок и от часов, вложенных в разбор. По самому Кату-Пан числа мне найти не удалось.

Знание не лежит в сломанном острие. Оно лежит вокруг него: в слое, в соседних сколах, в протоколе опыта, где записано, чем именно били.

Теперь то же самое, но с машинами.

Vesuvius Challenge читает обугленные геркуланумские свитки: нейросеть ищет следы чернил на КТ-сканах свёрнутого папируса. В мае 2025 года Марсель Рот и Миха Новак получили приз в 60 тысяч долларов за прочтение названия свитка PHerc. 172. Год с небольшим спустя, 25 июня 2026-го, PHerc. 1667 стал первым свитком, развёрнутым и прочитанным целиком. Петля: предсказание плюс проверка людьми. Приз выдают после независимой проверки знатоками древних папирусов. Критика внутри самого проекта: из 45 отсканированных свитков и фрагментов чернила проявились в девяти, и не всегда разборчиво, а «Master Plan» 2025 года признаёт, что автоматизация виртуального разворачивания не решена.

Кэтрин Пек из Университета Нью-Мексико учила модель находить памятники на лазерной съёмке рельефа, обучая её на придуманных данных: нарисованные компьютером формы объектов, в том числе смоляных печей, вставляли в настоящие карты рельефа. Причина прямо относится к нашей теме: настоящих примеров редких объектов, где заранее известно, что это памятник, физически не хватает, и недостающий архив пришлось изготовить. Так учат по муляжам, когда настоящих случаев на группу не хватает. Аналогия кончается там, где муляжи вкладывали в настоящий рельеф. Результат: три метода дали 9, 12 и 11 из двенадцати известных целей и 12 новых кандидатов. Цена — от 127 до 686 ложных срабатываний, и авторы сами пишут, что нужна смесь реальных и симулированных данных. Петля: предсказание плюс проверка людьми, полевая работа за археологами.

Проект LUWA учит нейросеть различать под микроскопом блеск, который работа оставляет на каменном орудии: от дерева он один, от кости другой. Это то самое чтение следов износа, из-за которого ссорились Ротс и Уилкинс. Лучшая связка нейросети и анализа рисунка поверхности даёт максимум 93 процента точности. Критический обзор в JCAA разобрал 48 таких случаев: точность от 65 до 100 процентов и предупреждение, что высокая точность часто получается просто потому, что примеров мало и они перекошены. Удобную рамку «ИИ пока слабее эксперта» ломает сравнительная проверка самого LUWA: в задаче, где даны всего несколько образцов, модели набирают 67,05 процента, археологи-эксперты — 43,75. Петля: предсказание плюс проверка людьми. Обратите внимание, чего не хватает. Не снимков, а контролируемого брака с известной причиной — того самого арбалета с тушей антилопы, только в цифре.

Четвёртый случай самый близкий к теме. Алгоритм сборки сколов ищет, к какому месту исходного камня подходит скол, по очертаниям его поверхности — вручную такая сборка занимает месяцы. Петля: предсказание плюс проверка людьми. Критика: тестирование прошло на 43 моделях, а процент удачных совпадений и ошибок не опубликован, так что превосходство над прежними методами не проверить. Единственный алгоритм, который по существу работает с браком, испытан на выборке меньше той, что я пересчитал руками за день.

Обзор Беллат и соавторов 2025 года разобрал 135 статей и 147 случаев применения машинного обучения в археологии: успешными заявлены 79 случаев, смешанными 40, открыто неудачными — 15, то есть 10,2 процента. Авторы объясняют перекос просто: неудачи реже печатают, и они оседают в ящике стола. Работа в Heritage за 2024 год добавляет, что машинное обучение усиливает перекосы старых каталогов.

И есть работа, которая сильнее любого моего анекдота. Чаухан, «Dead Science Walking», не утверждает, а измеряет, насколько неудачные опыты выпадают из опубликованного: разрыв около 0,60 в поиске лекарств, 0,56 в психологии, 0,35 в изучении рака, а цепочка из трёх этапов обработки раздувает перекос в 2,18 раза. Это не «брак никто не оцифровывает», это число с методикой. Рядом Ли показывает, что модели перенимают перекос в сторону удач из текстов, на которых учились. Есть и попытка лечения: банк неудач для ИИ-агентов, специально собранная память о том, что не сработало. Замысел тот же, что у эксперимента с арбалетом, — сохранить не только факт поломки, но и причину.

Я начинал этот выпуск с уверенностью, что напишу про недооценённый архив неудач. Кончаю с другим. Археология — одна из немногих дисциплин, где архив неудач уцелел физически: отщепы не удаляются, они лежат там, где упали. Рядом стоят шлаки древних плавилен, гончарные отвалы, кости в слоях у палеонтологов — компания у неё есть. И ровно в археологии сорок лет идёт спор, доказывает ли этот архив хоть что-нибудь, — потому что сам по себе он не доказывает ничего.

Сломанное остриё становится знанием при трёх условиях: известен слой, доступны соседние сколы, поставлен опыт с записанной причиной поломки. Уберите любое — и остаётся камень со сколом, из которого одинаково выводится удар в антилопу и промах при обработке. Когда мы оцифровываем коллекцию или собираем обучающую выборку, брак как раз переживает всех. Теряется то, что делало его читаемым, — порядок, соседство, протокол. И тогда наследуется уверенность, что уцелевшее и есть всё; это самый дешёвый вид уверенности, и стоит он ровно столько, сколько стоит счёт, в который не вписали выброшенное.

Открытая 3D-коллекция или обучающая выборка с отдельным полем «отход производства», по которому можно отобрать записи, где записана ещё и причина, и где отходов не меньше, чем орудий. Или просто пересчёт моих 141 модели с другим результатом: метод у меня грубый, категоризация шла по названиям, а не по осмотру геометрии.

Принесите — пересчитаю публично и напишу, что был неправ.

В следующем выпуске — огонь. Его приручили раньше, чем колесо. Но приручили ли — или он приручил нас?

Иллюстрации к выпуску: открывающая сцена и реконструкции — сгенерированные изображения, а не фотографии находок; графики построены по числам из этого текста и подписаны отдельно.

Практический вывод для тех, кто собирает данные для моделей.

Неудачные опыты заметно реже попадают в публикации, а модели перенимают этот перекос из текстов, на которых учились. Это уже измерено в препринтах, ссылки в статье. Доля брака в коллекции зависит от того, зачем её собирали, — значит, это решение можно принять заранее.

Проверьте свою схему: есть ли в ней поле «не получилось» с причиной? Расскажите в комментариях, как вы храните неудачи, если храните.