Парадокс: специалисты знают больше, а публичную картину формируют не они

Есть парадокс, который мне кажется особенно интересным. Психическое здоровье, пожалуй, никогда прежде не обсуждалось настолько открыто и массово. Мы говорим о депрессии, тревоге, СДВГ, аутизме, травме, психотерапии, антидепрессантах. Казалось бы, для психиатрии и психологии это идеальная ситуация: общество наконец заинтересовалось тем, чем специалисты занимаются десятилетиями.

Психиатр Adrian Preda из University of California, Irvine смотрит на это иначе. В комментарии «Mental Health Misinformation as a Public Health Problem: The Case for Psychiatric Public Scholarship», опубликованном 9 сентября 2026 года в American Journal of Psychiatry, он формулирует довольно неприятный для профессионального сообщества парадокс: психическое здоровье стало заметнее, а академическая психиатрия — не обязательно заметнее вместе с ним. Значительную часть представлений людей о психических расстройствах сегодня формируют не клиницисты и исследователи, а инфлюенсеры, развлекательные медиа и социальные платформы.

Дальше начинается самое спорное место статьи. Preda предлагает перестать считать дезинформацию о психическом здоровье просто проблемой плохой коммуникации. По его мнению, это уже проблема общественного здоровья. Разница принципиальная. Если считать происходящее PR-проблемой, специалистам достаточно научиться лучше рассказывать о себе. Если же это фактор, способный влиять на распознавание симптомов, отношение к лечению, стигму и обращение за помощью, тогда публичное информационное пространство становится частью профессиональной ответственности самой отрасли.

Стоит сразу сказать, в каком жанре написан текст, — это важно. Это не новое экспериментальное или нейробиологическое исследование, а научный комментарий, в котором аргумент собирается из уже существующих эмпирических данных. Поэтому я сознательно не буду приписывать статье «нейронаучный эффект», которого в ней нет. Но сам парадокс информационной среды не менее интересен: научное знание может становиться точнее, а представления массовой аудитории при этом вовсе не обязаны становиться точнее вместе с ним.

Автор приводит особенно жёсткий пример того, почему вопрос нельзя свести к безобидным ошибкам в соцсетях. Он напоминает о данных, связывающих безответственное освещение суицида с риском на популяционном уровне, и отдельно упоминает исследования после выхода сериала 13 Reasons Why: его появление было ассоциировано с ростом числа суицидов среди молодых людей в США, а другое исследование зафиксировало одновременный рост интернет-поисков, связанных с суицидом. Один из аргументов Preda как раз в том, что качество публичной информации о психическом здоровье способно иметь вполне реальные последствия.

На мой взгляд, самая неожиданная часть публикации находится даже не в рассуждениях о дезинформации, а в вопросе: почему специалисты, располагающие профессиональными знаниями, системно проигрывают борьбу за внимание?

Preda показывает довольно простую институциональную ловушку. Рецензируемая статья о стигме считается научной работой. А доступный текст специалиста, который оперативно исправляет стигматизирующее сообщение и достигает большой аудитории, обычно научной работой не считается — хотя такая работа тоже требует профессиональной компетентности, точности и опоры на доказательства. Похожая история с клиническим исследованием антидепрессанта: оно признаётся академической работой, а точное публичное видео о том, как действуют антидепрессанты, которое посмотрят миллионы, скорее назовут «просветительством». В результате у академических психиатров появляется вполне рациональная причина вкладывать время в первое и значительно меньше причин заниматься вторым.

Я невольно думаю о том, что постоянно вижу в психологическом интернете. Человек редко приходит к специалисту информационно «чистым». До консультации он уже мог посмотреть десятки коротких роликов, пройти тесты, прочитать чужие истории и примерить на себя несколько диагностических ярлыков.

У Preda похожая картина применительно к психиатрии: пациенты приходят в клиники с диагностическими схемами, полученными из коротких видео; родственники оценивают варианты лечения на основании высказываний знаменитостей; решение обращаться или не обращаться за помощью может зависеть от медийных сообщений, в создании которых профессиональное сообщество вообще не участвовало.

Есть и более неудобный вопрос. Соцплатформы вознаграждают именно те свойства информации, которые могут конфликтовать с научной осторожностью: эмоциональность, поляризацию и упрощение. То есть специалисту недостаточно просто «выйти в социальные сети» — он попадает в среду, где осторожное «данные пока неоднозначны» конкурирует с уверенным «пять признаков, что у вас…». Автор прямо предупреждает: упрощая сложные психиатрические данные ради доступности, профессионал сам рискует превратиться в источник дезинформации.

Пожалуй, именно вокруг этой детали среди психологов и психиатров может возникнуть самая бурная дискуссия. Чтобы бороться с упрощением, специалист должен идти на платформы, которые поощряют упрощение. Причём одной добросовестности мало: возникает конфликт между охватом и точностью. Чем сильнее заголовок, категоричнее вывод и эмоциональнее сообщение, тем привлекательнее контент — и тем выше риск потерять именно ту научную аккуратность, ради которой специалист вообще вступил в публичную дискуссию.

Preda в связи с этим формулирует довольно строгие условия для публичной научной работы: она должна опираться на актуальные данные и давать читателю возможность проверить источники; проходить профессиональную проверку или допускать последующую коррекцию; а автор обязан прямо обозначать неопределённость, ограничения доказательств и конкурирующие интерпретации, избегая категоричных утверждений там, где научные данные остаются спорными.

Мне эта часть особенно близка как практикующему психологу. Понятный язык сам по себе не противоречит научности. Проблема начинается там, где ради понятности исчезают границы между «исследование показало», «существует такая гипотеза», «это одна из возможных интерпретаций» и «я наблюдаю это в своей практике». Для читателя эти четыре уровня легко сливаются в одно уверенное утверждение специалиста. Именно поэтому публичный психологический текст требует иногда не меньшей аккуратности, чем профессиональный.

Хотя Preda пишет прежде всего об академической психиатрии, поставленная им проблема касается и психологов напрямую. Практикующий специалист сегодня работает не только с переживаниями человека, но и с уже сформированной информационной картиной этих переживаний. Клиент может заранее решить, что у него «травма отвержения», «нарциссическая мать», СДВГ или определённый тип привязанности — не потому, что специалист это установил, а потому, что соответствующее объяснение оказалось убедительным и многократно повторилось в его информационной среде. В самой статье это сформулировано применительно к пациентам, приходящим с диагностическими рамками из коротких видео.

Для меня практическая ценность публикации именно в этом. Она заставляет посмотреть на психологическое просвещение не как на необязательное дополнение к «настоящей» работе специалиста. Если публичные представления влияют на распознавание симптомов, стигму, отношение к лечению и готовность обращаться за помощью, качество психологической информации становится частью среды, в которой потом происходит наша практическая работа. Автор идёт ещё дальше и предлагает академическим учреждениям учитывать публичную научную деятельность при карьерном продвижении, обучать специалистов работе с медиа и обеспечивать профессиональную и правовую защиту тех, кто публично распространяет доказательную информацию.

Мне кажется важным не сделать из статьи вывод, которого сам автор не делает. Preda не доказывает, что любой психолог или психиатр обязан вести блог, снимать видео или становиться публичной фигурой. Его аргумент структурный: если профессиональное сообщество считает дезинформацию реальным фактором общественного здоровья, оно не может одновременно относиться к качественной публичной работе специалистов как к факультативному хобби.

Отсюда вопрос уже к нам, практикующим психологам. Что сегодня профессиональнее: написать безупречно точный текст, который прочитают двести коллег, или достаточно простой текст, который прочитают двадцать тысяч обычных людей? Ответ «второе» слишком лёгкий. Потому что следующий вопрос гораздо неприятнее: сколько научной сложности мы имеем право убрать ради этих двадцати тысяч читателей?

Небольшая двухстраничная публикация показалась мне интереснее многих объёмных исследований именно поэтому. Она не предлагает очередную технику и не сообщает о новом «эффекте». Она ставит профессиональное сообщество перед конфликтом, который уже невозможно игнорировать: публичное пространство требует простоты и уверенности, а наука — оговорок, проверки и готовности сказать «мы пока не знаем». Психологи и психиатры и так уже там — рядом с блогерами, знаменитостями и алгоритмами. Открытым остаётся не вопрос присутствия, а вопрос ремесла: можно ли говорить достаточно просто, чтобы тебя услышали, и достаточно точно, чтобы после этого тебе всё ещё можно было доверять.

© Леонид Ивашко, 2026. «Альфа-Контакт»

P.S. Перед подачей заявки на первичную консультацию рекомендую ознакомиться с двумя материалами о методе «Альфа-Контакт»:
1. «Почему мы иногда реагируем не так, как хотим: весь цикл об „Альфа-Контакте“ простыми словами» — о логике и научной основе подхода.
2. «Альфа-Контакт шаг за шагом: что будет происходить от заявки до завершающей встречи» — о том, как устроена онлайн-работа и что происходит на каждом её этапе.

📩 Подать заявку на первичную онлайн-консультацию

Preda, A. (2026). Mental health misinformation as a public health problem: The case for psychiatric public scholarship. American Journal of Psychiatry. Advance online publication. https://doi.org/10.1176/appi.ajp.20260522

Обзор исследования:

American Journal of Psychiatry (2026, September 9)

Обсудить и проголосовать за статью 👉 на сайте B17

💎 Более оперативные заметки, практику терапии и рабочие инструменты я публикую в 👉 Telegram-канале Альфа-Контакт.