— Где вы родились?

— Я родился в Новосибирске. Я новосибирец в четвертом поколении. Мои предки приехали в этот город еще в XIX веке, они его создавали. Мой прадед Илья Фатеевич Артюхин был составителем поездов на станции Обь — это то, что сейчас Новосибирск-Главный. Я еще помню наше родовое гнездо возле казармы, на месте которой сейчас находится больница на Владимирской.

— Мы сейчас деликатно избегаем ее названия, но понимаем, о чем идет речь (улыбается)?

— Владимирская — это уже всё понятно, это бренд. Да, речь идет о психиатрической больнице на улице Владимирской. Там до революции были казармы. В Первую мировую войну там формировались части, которые шли на фронт. А рядом стояли дома железнодорожников. Из раннего детства я помню тот дом, пока его не снесли и на его месте построили обычную хрущевку. Мое родовое гнездо было там. У Ильи Фатеевича, моего прадеда, было 16 детей. Со своей замечательной супругой они жили, их паспорта до сих пор хранятся в моем семейном архиве. Из-за детской смертности до взрослого возраста дожили 8 детей. Одна из них, Мария, Машенька Артюхина, — моя бабушка, и ее потомство тоже новосибирцы. Каждый раз, когда я оказываюсь в заветном для себя месте — на углу улиц Ленина и Урицкого, где стоит двухэтажное бревенчатое здание на большом фундаменте (там то ресторация, то еще что-то), — я вспоминаю, что до революции там была первая новониколаевская гимназия госпожи Смирновой. Моя бабушка училась в ней, в нашем семейном архиве хранится фото ее класса, где она находится рядом с самой Павлой Алексеевной Смирновой. Сибирский писатель Михаил Щукин, когда я показал ему этот снимок, позвонил мне среди ночи очень взволнованный и сказал, что это редчайшее фото. Поэтому Новосибирск — это мой город, безусловно. Несмотря на то, что я покидал его на время — 16,5 лет отдал федеральному курорту Белокуриха на Алтае, — я остался новосибирским человеком. И мои дети тоже продолжают эту династию.

— Следующий вопрос: в какой семье вы росли? Как вы определяете семью, в которой родились и выросли?

— Я определяю ее как педагогическую. Моя мама была и вузовским, и школьным преподавателем, поэтому педагогический мир был мне достаточно близок. Вплоть до окончания 10 класса (тогда учились 10 лет) у меня, несмотря на то, что в 5 лет я уже знал, что стану врачом, были сомнения, куда пойти: очень хотелось на филологический. Выбор стоял между медицинским и филфаком. На филфаке парней брали в армию, что в мои планы не входило, а в мединституте была военная кафедра, и выпускали уже с погонами офицеров медицинской службы запаса. Хотя это не был решающий фактор, свою роль он сыграл. Однако любовь к филологии осталась на всю жизнь. Тем более что без ложной скромности: Бог не обделил меня вербальным интеллектом. Поэтому я и книги пишу. Вот буквально свежее радостное событие: моя последняя книга «Ты не жертва. Буллинг: как перестать быть мишенью» для подростков позавчера по версии ведущего профессионального сайта psychologist.ru вошла в топ-20 лучших психологических книг года.

— Я вас от души поздравляю.

— В этой двадцатке она на почетном одиннадцатом месте. Это подтверждение того, что объективно всё в порядке. И книги, которые были написаны до этого, в том числе «Только посмотреть» (социальная фантастика, 12 никак не связанных друг с другом произведений). Эта книга нигде не участвовала в рейтингах, я ее никуда не подавал, но я ею горжусь, потому что мне удалось выполнить важную задачу: передать инструменты, лайфхаки, смыслы, научить читать людей по их поведению, возможно, даже по визуальным кодам. И, судя по отзывам, задача выполнена. Что интересно: когда я получал второе, психолого-педагогическое образование, это проходило в том здании Новосибирского пединститута, где раньше находился филологический факультет. Так что до некоторой степени программа была выполнена, и гештальт закрыт.

— Очень красиво звучит. Про книги мы поговорим чуть позже. Вы определили свою семью как педагогическую. И для меня сейчас есть интрига перед следующим вопросом: как вы учились в школе, живя, произрастая и воспитываясь в педагогической семье?

— Дело в том, что мое детство разделилось между двумя городами — Новосибирском и Одессой. В Одессе я и пошел в школу, и закончил ее; несколько классов проучился в одесской школе. Поэтому я сразу вспомнил обе школы. Но всё-таки больше запомнилась, наверное, новосибирская, потому что в одесской школе всё было направлено только на учебу и подготовку к дальнейшей жизни, а в Новосибирске — не только. В моей книге «Только посмотреть» есть рассказ «Троечник из 6-го „Б“», он в какой-то степени автобиографичен: многое из того, что происходит с героем, — из моей биографии. В частности, запомнилось, что начиная как минимум со второго класса я писал очень хорошие сочинения, за которые стабильно получал тройки и четверки, потому что учительница не верила, что я сам это пишу. Она говорила, что ребенок не может такое написать. Эти сочинения и стихотворения я потом вставил в рассказ. Так что чувство в школе было неоднозначное: то, что ты делаешь хорошо, может вызвать недоверие. И я столкнулся с этим впервые. А так любимыми предметами были история (потому что мама историк) и английский язык, который я начал изучать еще до школы, причем с очень хорошим преподавателем.

— Очень нехарактерная для того периода деталь -еще до школы изучать английский.

— Да. Мама на ту пору была вузовским преподавателем, дружила с кафедрой иностранных языков, и она ввела меня в этот мир. Я ездил в НИИГАиК (нынешний СГУГиТ) со своей Затулинки несколько раз в неделю сам. В 9 лет дети уже были самостоятельными: мы могли ездить на поездах, летать на самолетах без сопровождения взрослых — сейчас это кажется удивительным, но тогда было абсолютной нормой. И мне повезло получить языковую практику от человека, который сам учился в Лондоне и был носителем BBC English. Так что история и английский были моими сильно любимыми предметами. А в 10 классе, когда стало понятно, что всё-такимединститут, любимой стала биология — тем более что в 10 классе она действительно была интересной.

— Про учебу понятно, про то, как вам передали любовь к двум мощным, глубоким предметам, понятно. Какие еще были увлечения в детстве?

— Наверное, у каждого мальчишки и у девочек тоже было что-то спортивное, что повлияло на дальнейшую биографию. Я по телосложению гиперстеник: грудная клетка широкая, плечи широкие, сам приземистый. Поэтому мне хорошо пошли такие виды спорта, как самбо и дзюдо. Какие-то моменты сохранились не только в спортивном, но и в мировоззренческом плане. В дзюдо на каждый прием есть контрприем, а на тот контрприем — свой прием. Самбо учит, что можно практически мирным путем решать серьезные задачи. Сейчас поднимается волна: появляются понятия «бизнес как спорт», «бизнес как серфинг», «бизнес как яхтинг». И я думаю, что еще скажут свое слово те, кто вспомнит, что бизнес может быть как дзюдо, самбо, айкидо.

— И тогда вопрос о ваших детских кумирах. Были ли те, на кого вы хотели быть похожим?

— Вот это не припоминается. С кумирами у меня сложные отношения. Я спрашивал себя, были ли они у меня или есть ли сейчас, — точно нет. Ни в детском возрасте, ни в старшем. Может быть, мне было не до них, потому что если спросить, что такое мое детство и о чем оно, я точно отвечу: оно о книгах. Я очень много читал. В 9 лет я прочел столько книг, сколько во взрослом возрасте, наверное, хватило бы на годы. В 9 лет я зачитывался Достоевским. Он мне очень нравился. Правда, это был удачно подобранный томик — «Детям». Туда вошло то, что было понятно ребенку.

— И что это было?

— Отрывки из «Братьев Карамазовых», отдельные рассказы. Помню, как проливал слезы над рассказом «Столетняя», хотя он очень позитивный. И тогда на языке чувствовался тот старый русский язык середины позапрошлого века, и мне это очень заходило. Конечно, я очень любил сказки. Они пригодились и во взрослой жизни, потому что они архетипичны. В работе антрополога это вообще необходимый инструмент. Так что да, мое детство — это книги. Читал, читал, читал.

— Тогда мой следующий вопрос как раз о том, какими тремя словами, ощущениями или понятиями вы можете определить свое детство. Я предполагаю, что первое слово — «книги». Еще два?

— Сразу возникло ощущение запаха свежего снега. Потому что очень много было зимних игр. Я на ту пору жил на Затулинке, которая тогда была совсем окраиной города: практически за дорогой начинались поля, заячьи петли, лесопосадки. Детство — это что-то связанное со снегом: взятие снежных крепостей, лыжи (мы вставали на лыжи и уходили далеко), санки, снежки. Всё, что с этим связано, — детство, это Сибирь. Поэтому, когда я временно приезжал в Одессу, мне этого очень не хватало. Я помню, насколько мне не хватало. А когда я пытался рассказать одесситам о снеге и зиме, они меня не понимали: они люди морские, снег — не для них. Поэтому почему-то снег. Я до сих пор, уже в зрелом возрасте, люблю зиму, люблю, когда в Новосибирске снег и холодно. Потому что если мне нужно будет тепло и пальмы, то через 4–6 часов я там. А оказаться там, где снег и холод, уже сложнее.

— Яркое ощущение. Ну и финальное?

— Далее, детство — это, конечно, пионерские лагеря. Я проводил в них практически каждое лето, начиная с первого класса, в среднем по два сезона. Есть воспоминания, которые прямо торкают. Вот, наверное, лето 1971 года, когда произошла космическая катастрофа — космонавты Добровольский, Волков и Пацаев погибли при посадке. Я помню, как мы стоим и слушаем репродуктор, а там объявляют об этом. Потом я и сам стал вожатым — в 15 лет. И это закрепилось.Ну и, конечно, то, что всегда было у всех мальчишек, — это дружба. Мы дружили вживую, играли, знали друг другу цену, дрались — святое дело. Это нас очень сплачивало и очень взрослило. Так что книги, снег, пионерские лагеря.

— Идем дальше. Я услышала, что с пяти лет вы думали, что хотите стать врачом.

— Я об этом знал.

— «Знал» — даже такое слово.

— Да, меня прямо торкнуло: в пять лет я уже знал, что буду врачом. Правда, было два коротких периода, когда я готов был изменить этой профессии: сначала я хотел стать царем, а потом трактористом.

— Многообразие личности прямо считывается в этих желаниях (улыбается).

— Ну, царем — для того, чтобы у меня был неограниченный ресурс конфет, но не самому есть, а друзей угощать. Это прямая мотивация: царь — это много конфет, которыми я могу угостить друзей. А трактористом — уже не помню, что меня к этому подвигло (улыбается).

— Наверное, что-то веселое и интересное в процессе вождения трактора (улыбается).

— Может быть, краем уха услышал строки: «Люблю большой простор полей под солнышком лучистым, вот подрасти бы поскорей и стать бы трактористом». Тем более что этот простор полей я видел на той же Затулинке, когда сходил снег. Видимо, какие-то ассоциативные связи замкнулись, но, к счастью, ненадолго.

— Вы поступаете и заканчиваете Новосибирский государственный медицинский институт. Я читала фрагменты вашей биографии и узнала, что у вас семь врачебных специальностей. Какие это специальности?

— Всё началось со скорой помощи. На втором курсе, сдав нормальную анатомию (весьма сложный предмет), я устроился на Ленинскую станцию скорой помощи в Новосибирске при 34-й больнице. Если полистать мою трудовую книжку, там последовательные ступени: санитар, фельдшер, врач. Пошло-поехало. Тогда со мной произошло то, что много десятилетий спустя я узнал под названием «эффект Даннинга — Крюгера». Поработав 2–3 месяца на скорой, я понял, что если есть на Земле человек, который круче всех разбирается в медицине, то это я. Санитар скорой помощи, который почувствовал себя максимально преуспевшим. Понятно, что потом жизнь всё расставила на свои места, но тем не менее многое мне доверяли, многое получалось. Если сейчас среди ночи разбудить на тему «принять роды», «что-то вправить» или в любую сложную вену войти шприцем — это как «здрасьте». Реанимация, роды — чего только не было. Это осталось со мной навсегда и очень много раз в жизни пригодилось.

— Начинаем считать (улыбается)

— Как только я получил диплом, я автоматически стал врачом скорой помощи — это первая специальность. Институт я закончил с красным дипломом, что открыло путь в клиническую ординатуру Института терапии Академии медицинских наук. Поскольку факультет лечебный и клинординатура по терапии, то терапия — специальность номер два. С того же второго курса я очень интересовался функциональной диагностикой, эта любовь осталась на всю жизнь, лет 25 я отдал этой специальности — это номер три. Аспирантура по кардиологии, и кардиология тоже была не только аспирантские годы, но и много работы — номер четыре. Затем жизнь развернулась в сторону организации здравоохранения: с должности заведующего центром функциональной диагностики я перешел в главные врачи. Организация здравоохранения — номер пять. Поскольку я был на курорте, нужна была восстановительная медицина — номер шесть. И седьмая — традиционная медицина. Чтобы было понятно: традиционная медицина — это медицина с традициями, которым сотни и тысячи лет. Эту часть я изучал и на Алтае (алтайскую медицину), и за рубежом — у меня была серьезная стажировка в Таиланде по тайской традиционной медицине. До 2017 года я находил возможность сочетать это с консалтингом. А что касается термина «нетрадиционная медицина» — мне это вообще непонятно. В моем представлении нетрадиционной бывает только сексуальная ориентация. А медицина делится на официальную и традиционную. Есть еще альтернативная — всякие приборы, биорезонансы, у которых нет многовекового опыта и которые пока не вписываются в официальный подход.

— Получается, что я сейчас от вас услышала новое для меня определение: официальная, традиционная и альтернативная.

— Да, вот такая святая троица.

— Существует версия, что люди, которые идут в помогающие профессии, бессознательно хотят базово помочь себе. Что вы об этом думаете?

— Я поддерживаю. Не скажу, что это конкретно мой случай. Когда в психологию идет человек лет сорока, у которого уже есть бэкграунд и много решенных вопросов, он идет не для того, чтобы себе мозги поправить, а чтобы поддерживать других в решении задач. Другое дело, когда на психологический факультет поступает 17-летний — вот там чаще всего именно то, о чем вы сказали. В медицине нередко бывает подобный выбор. Мы все видели диетологов, которые… в кадр не входят, неврологов с определенными симптомами, окулистов, которые практически все в очках, психиатров — не в обиду коллегам. Процентов на 80 выбор помогающих профессий проективно обусловлен. Человек экстериоризирует свою проекцию в область мира и начинает…

— А потом социально приемлемо подвязывает к этому истории про помощь людям?

— Да, совершенно верно. Я поддерживаю эту версию. И тем не менее у меня, наверное, всё-таки другая история.

➔ Полный текст интервью читайте на сайте
#Антропология бизнеса, #Визуальнаяпсиходиагностика, #Медицина, #Психология