От "грязи" личной истории к целой культуре
Balenciaga продолжает свою линию - актриса на красной ковровой дорожке международного кинофестиваля с желтым пакетом из продуктового. Когда я смотрю на фотографию этой сумочки, в голове выстраивается ассоциативный ряд: на Burning Man в пустыне строят целые города только для того, чтобы через пару дней их сжечь; Марина Абрамович делает акции, проливая собственную кровь, а Гаспар Ноэ заставляет нас смотреть, как бьют беременную женщину. Неужели эта цепочка меня никуда не ведет?
Когда подобное происходит на уровне признанной культуры, мы же знаем - какой-нибудь мертвый француз (кто-то из великих философов) должен был это обосновать и выдать нам разрешение. Кто этот невидимый куратор современной культуры? Кто выдал право на эстетику низменного и трэш-искусство, которое вызывает у меня недоумение? Я увлеченно искала первоисточник, листая назад страницы истории философии, пока не встретила Жоржа Батая (1897-1962).
ДАНО: ГРЯЗЬ КАК СРЕДА ОБИТАНИЯ
Отец Жоржа - ослепший сифилитик, лежачий больной, за которым сын с детства выносит судно. Мать - меланхоличная женщина, не выдерживающая такой жизни, с постоянными попытками суицида.
Зарисовка из жизни Жоржа-подростка. Однажды, когда отец, гниющий заживо в своих нечистотах, разразился очередными бранными словами, сын, будучи юным и еще верящим в праведность, упрекнул его в богохульстве: «Отец, как ты можешь так говорить?», тогда старик проорал в ответ: "Глупец! Я и есть Бог!". В этот момент святость для Батая навсегда смешалась с грязью. Он понял: Бог — это не порядок, это суверенный хаос, который смеется над собственным распадом.
СОБЫТИЕ: начало Первой мировой, вынужденная эвакуация. Отца, которого невозможно тащить на себе, бросают умирать в пустом доме. Мать сходит с ума от психоза.
Гниение отца и психоз матери - это семейная история и среда, которая столкнула Жоржа с реальностью - отвратительной, разлагающейся и несправедливой. Этот опыт невозможно было игнорировать или просто забыть: он остался в нем в виде вопросов, сложных чувств и темных сомнений, которым ему предстояло найти форму.
Что помогает пережить сложный опыт? Поиск языка для своей боли, поиск символа, смысла и способа выразить. Батай сделал свою историю объектом исследования, найдя форму для своего хаоса.
Как он искал смыслы:
Этап ранний.
Бегство в святость (1914-1920): Сначала он попытался "залечить" вину порядком религиозности. Батай принимает католичество и всерьез готовится стать священником. Это была первая попытка сублимации - спрятаться от хаоса за церковными догмами. Но внутри него все равно жил "смех" его слепого отца, который при жизни издевался над религией. В итоге Батай бросает семинарию, понимая, что жизнь священнослужителя не спасает его от воспоминаний о брошенном старике.
Этап труда. Сборка архива (1922-1942): Он становится библиотекарем. Это важная деталь: человек, внутри которого бушует пожар, выбирает очень тихую и структурную профессию - хранитель книг. Днем он наводит порядок в чужих текстах, а ночью пишет свои, в которых порядок сменяется хаосом.
Этап трансгрессии. Превращение гноя в теорию: Батай начинает осмыслять свой детский опыт не как беду, а как откровение. Он вспоминает смех отца, его незрячие глаза и выводит концепцию "Низменного материализма": дух не выше материи. Гной и кровь - такие же "священные" вещи, как и молитва, потому что они напоминают нам о нашей смертности, ограниченности и конечности.
Как он находил слова для своей боли? Там, где можно было бы сказать "мне было страшно и стыдно", Батай выстраивает философию, превращая крик боли в концепцию:
- От физиологии к ритуалу. Гной и нечистоты лежачего больного в сознании ребенка были символом унижения. Взрослый Батай перевернул это: если жизнь - это избыток энергии, то гниение - это момент, когда природа "сбрасывает" этот избыток обратно в хаос. Он возвел бытовую грязь в ранг сакрального. Грязь священна, потому что она бесполезна. Она - антипод работы, порядка и "полезного" общества.
- Сублимация через слово. Батай выбрал путь символизации. Вместо того чтобы разыгрывать травму в реальности (хотя он пытался, ища палача для жертвоприношения), он выплеснул ее в трактаты. Он создал "объект", на который можно смотреть со стороны. Его книги - это та же комната с умирающим отцом, но теперь Батай в ней не беспомощная жертва, а жрец, который описывает происходящее.
- Манифест Траты. Брошенный умирать отец стал для него символом "Проклятой доли". Жизнь жестока, она требует жертв. Батай превратил личную вину в философию: человечество обязано уничтожать часть ресурсов, времени и энергии, чтобы почувствовать себя живым. Если ты не тратишь себя в экстазе или искусстве, ты просто "инструмент", функция.
При этом Батай при жизни не был популярен. Он не стал бы иконой, если бы в 60-е его не "переоткрыли" главные умы Франции: Фуко и Бодрийяр,Барт - вытащили его тексты из подполья, заявив, что Батай — это единственный, кто осмелился заговорить о невозможном, о том, от чего хочется зажмуриться.
BALENCIAGA И «РАСТРАЧИВАНИЕ»
А к тому ли философу привели меня поиски?
Безусловно, Демна Гвасалия не сидел с томиком Батая, создавая коллекцию. Но смотрите, как он работает на его поле:
Концепция "Проклятой доли": Батай считал, что живая система всегда имеет избыток энергии. Если не тратить ее бесполезно (праздники, искусство, жертва), она взорвется войной. Сумка-пакет за $2000 - это идеальная "жертва". Ты не покупаешь вещь, ты ритуально "сжигаешь" деньги на глазах у публики. Чем бесполезнее предмет, тем больше в нем "сакральной роскоши".
Трансгрессия: Для Батая истинный опыт возможен только там, где нарушается табу. Где "низкое" (грязь, нищета) встречается с "высоким" (элита, подиум). Balenciaga берет символы социального дна и втаскивает их в люкс. Это впечатляет не красотой, а от дерзостью, с которой стерта граница между бытовой грязью и высокой модой.
Суверенность vs Инструментальность: Обычный человек покупает вещи, чтобы "казаться богатым" - он инструмент системы. Суверен по Батаю - тот, кому плевать на пользу. Надевая рваный оверсайз за миллион, ты заявляешь: "Я настолько выше ваших условностей, что могу позволить себе выглядеть как бездомный". Это высшая форма господства: не служить вещам, а унижать их своим выбором.
Покупая пакет из дешевого продуктового по цене квартиры в Воркуте, мы остаемся в пространстве "как бы", не доходя до настоящего мусора - мы не пахнем помоями на светском рауте. И, с одной стороны, перед нами симулякр: бренд заимствует форму бунтарского жеста, но выхолащивает его опасную суть. Там, где у Батая был реальный прыжок в бездну, у люкса - лишь безопасная имитация хаоса, защищенная статусом бутика. Как только протест легализуется, он возвращается в рамки системы. Ты больше не ломаешь правила, ты послушно поддерживаешь их новую, более дорогую форму.
Но с другой стороны - почему бы и нет? Возможно, сегодня это одна из легальных форм Игры в хаос. Нам больше не нужно реально сгорать, чтобы почувствовать предел. Мы покупаем право "поиграть" в суверенность, не разрушая жизнь до основания. Это заигрывание с бездной: мы видим ее через стекло витрины, чувствуем ее холод, но остаемся в безопасности.
Радикальный жест имеет смысл, только пока это твой личный и штучный бунт против системы, пока людей с дорогими мусорными пакетами трое-четверо-сотня. Как только протест превращается в массовый тренд, он возвращается в рамки системы: ты больше не преодолеваешь ограниченность душных правил, ты просто поддерживаешь их новую форму.
Меня впечатляет, что за любой культурой, трендом и веянием стоит чья-то история, переведенная в символы, слова и образы. Кажется, восстанавливая связь с первоисточником, можно почувствовать силу высказывания и его ценность. Исключая это, я вижу лишь пакет из «Чижика» в руках модели. Не более. А вам удается видеть что-то за этим?
больше моего в тг:
t.me/wearepsi