Трудочас вместо денег: как могло бы быть устроено общество

Описание по сферам жизни, с вариантами там, где решение не одно

Предупреждение

Того, что описано ниже, нигде нет. Это разбор устройства трудочасовой модели хозяйства. Принимаем одно правило и смотрим, что из него следует.

Правило такое. Деньгами служит час человеческой работы. Цена не назначается, а считается: сумма часов, вложенных на всех звеньях, от рудника до прилавка. Час появляется на счёте, когда человек его отработал, и никак иначе.

Дальше — по сферам жизни.

Где из правила следует ровно одно решение, я так и пишу. Где решений несколько — привожу все и говорю, какое мне ближе. Но это уже мнение, и его можно не разделять.

Таких мест окажется больше, чем можно ожидать. Модель задаёт основание и оставляет открытыми десятки развилок; люди, которые её обсуждают, обычно спорят как раз о развилках, думая, что спорят об основании.

Как начинается жизнь

Ребёнок рождается с пустым счётом и без всякого долга.

Это стоит объяснить, потому что вопрос задают чаще прочих. Двенадцать лет ребёнка кормят, лечат, водят в садик — сорок с лишним тысяч часов чужой работы. Не должен ли он их отдать?

Нет. Устройство считает это очередью: сначала платят за тебя, потом ты за других, потом снова за тебя, когда состаришься. Возвращать никому ничего не надо. Надо стоять в очереди и не выходить.

Мать или отец, сидящие с младенцем, получают часы на счёт. Это не пособие. Город заказал труд — значит оплатил, как всякий другой.

Вариант, по которому спорят. Сколько именно часов начислять за уход. Первый способ — норматив по возрасту ребёнка: столько-то до года, столько-то до трёх. Второй — по фактически затраченному, что точнее и труднее в учёте. Третий — по подтверждённой нужде, когда ребёнок болен или их несколько.

Мне ближе первый для обычных случаев и третий для тяжёлых. Но это выбор, а не вывод.

Школа

В первый учебный день ребёнку открывают счёт, и с этого дня учёбу ему пишут.

Звучит странно, пока не подумаешь, зачем. Обществу нужно, чтобы человек вырос умеющим; значит, это заказанный труд; значит, он оплачивается, как всякий другой.

Дальше идёт вопрос, на котором я сам когда-то ошибся, и ошибка стоит того, чтобы её разобрать.

Рассуждал я так: пятнадцатилетний сравнивает стройку и школу. На стройке восемь часов в день, в школе три-четыре урока. Стройка выгоднее прямо сейчас, а выгода образования лежит в будущем и подростку невидна. Значит, надо доплачивать за старшие классы — час учения считать за полтора.

Это негодное решение, и негодное по самой сути: как только появляется коэффициент, появляется тот, кто его назначает. Час перестаёт быть равен часу, и всё устройство рушится в одной точке ради частной задачи.

Правильный ответ оказался проще. Я неверно считал.

Взрослому засчитывают не только смену. Считают дорогу, считают переписку после ужина, считают воскресные мысли о работе — итого около девяти с половиной часов там, где смена восемь.

А школьнику я почему-то засчитал одни уроки.

Посчитаем по тому же правилу. Шесть академических уроков — это четыре с половиной астрономических часа. Домашняя подготовка в средних классах — два часа с лишним. Дорога до школы и обратно — сорок минут. Кружки и дополнительные занятия — ещё полчаса.

Итого восемь часов. Против девяти с половиной у взрослого.

Разрыва, который я считал непреодолимым, попросту нет. Он был у меня в арифметике, а не в устройстве.

По возрастам получается складно, и это хороший признак:

начальные классы — около пяти часов в день, половина взрослого дня средние классы — семь часов старшие классы — восемь с половиной институт — почти девять

Младшие отдают меньше, и правильно: с них и спрос меньше. Старшеклассник и студент выходят на полный рабочий день сами, безо всяких надбавок.

Никакого коэффициента не требуется. Требуется честно считать.

Что остаётся от задачи после этого. Пятнадцатилетний, ушедший на стройку, получает свои восемь часов. Пятнадцатилетний в школе — свои восемь. Начисление одинаково.

Разница не в начислении, а в том, что открывается дальше, и вот тут работают три вещи, ни одна из которых не трогает равенство часа.

Первая: круг доступных заказов. Тот, кто не закрыл базовую программу, может брать заказы, для которых умение не требуется. Их немного, они тяжелее и в них выше убыль. Это не запрет и не наказание — просто следствие того, что человек не умеет.

Вторая: убыль жизни. Пятнадцатилетний на тяжёлой работе накапливает убыль, которую городу придётся возвращать годами свободы. Городу это дорого, и потому у него есть прямой расчёт не пускать подростков на такие работы. Механизм уже есть в устройстве, отдельного изобретать не нужно.

Третья: одно другому не мешает. Можно учиться и брать заказы одновременно, и оба занятия пишутся. Выбирать между школой и работой не приходится вовсе — а исходная задача, если приглядеться, только из этого выбора и вырастала.

Три следствия признания учёбы трудом, помимо разобранного.

Исчезает разговор «я тебя кормлю». У подростка свой счёт, и ему есть что ответить. Это перестраивает семью сильнее любых законов о правах детей.

Прогул перестаёт быть проступком. Не пришёл — не заработал, вот и всё наказание. Учителям, с которыми я об этом говорил, эта часть нравится больше остального.

Возникает вопрос о самообразовании, и он остаётся открытым. Строгий подход — засчитывать только признанное учреждение. Мягкий — любое обучение с подтверждённым результатом, будь то кружок, наставник или самостоятельные занятия. Второй справедливее и открывает дорогу приписке; я склоняюсь к нему с обязательной проверкой результата, но понимаю, что проверка сама станет предметом торга.

Где равенство часа держится, а где кажется нарушенным

Раз уж я разобрал свою ошибку со школой, стоит проверить остальное: не завелись ли коэффициенты где-нибудь ещё.

Проверил. Мест, где час перестаёт быть равен часу, в устройстве нет ни одного. Есть два, которые на это похожи, и их стоит различить.

Первое — возврат за вредный труд. Литейщик выходит на четырнадцать лет раньше. Похоже на надбавку, но ею не является: его час стоил ровно час, как у всех. Возвращают ему не переработанное время, а отнятые годы жизни — величину другой природы, измеренную не заявкой, а продолжительностью жизни в профессии. Час равен часу; жизнь оказалась короче, и это возмещают отдельно.

Второе — доплата за место при жилье. Дом стоит девятьсот часов везде. Доплата платится не за труд, а за место, которого никто не делал, и уходит она не человеку, а в общий фонд. Ставка часа не тронута: за час работы на постройке дома у реки и у дороги начислят одинаково.

Различение простое, и я держусь его во всём тексте. Коэффициент к ставке недопустим никогда: он вводит того, кто оценивает чужое время. Возмещение за отнятое и плата за недоступное — другое дело: они не касаются цены часа.

Если где-то в описании коэффициент всё-таки проступит, это ошибка, а не замысел.

Выбор дела

Тут главное отличие от нынешнего, и его трудно оценить, пока не примеришь на себя.

Профессию не выбирают по заработку. Заработка в привычном смысле нет: час равен часу.

Тогда чем выбирают? Тремя вещами.

Тем, что нравится. Впервые это главный довод, а не роскошь обеспеченных.

Тем, что заказано. Город открыто показывает, где не хватает рук, и часы учения по дефицитным специальностям идут дороже.

Тем, сколько сбережёшь. Мастер делает за семьдесят часов то, на что дают девяносто, и восемнадцать часов остаются ему как свободное время. За сорок лет набегают годы.

Сменить занятие в сорок лет — обычное дело: переобучение оплачивается, накопленное не сгорает.

Работа и заказ

Работа устроена как состязание заявок.

Есть заказ: сделать шкаф, починить крышу, вылечить, сшить пятьсот рубашек. Исполнители называют, за сколько часов берутся. Берёт тот, кто назвал меньше при том же качестве.

Здесь развилка, и выбрать надо правильно, иначе всё разваливается.

Как устанавливать норму? Вариант первый — по лучшей заявке. Тогда норма оказывается жёстче рыночной: под неё не подходят восемь из девяти работников. Вариант второй — по медиане поданных заявок. Тогда половина укладывается, половина нет, что и есть смысл слова «средний».

Второй годится. Первый губителен.

Разница между ними, замечу, совершенно не бросается в глаза, пока не сядешь считать. Я сам поначалу выбрал первый.

Вторая развилка, ещё важнее. Что начислять исполнителю — заявленное или фактическое?

Если заявленное, то мастер, сделавший за семьдесят два вместо девяноста, получает девяносто, и восемнадцать часов возникают из воздуха. Это эмиссия, а эмиссия убивает единицу.

Правильно так: заказчик списывает девяносто, мастеру начисляют семьдесят два, разница уходит в общий фонд. Мастер выигрывает восемнадцать часов жизни. Не запись на счёте — само время.

Кстати, при таком порядке пропадает и соблазн завышать заявку: завышение пополняет фонд, а не твой счёт.

Дом

Самое неудобное место. Делать вид, что оно решено, не стану.

Дом собирается за девятьсот человеко-часов — столько и стоит, где угодно. Земля не стоит ничего: её никто не делал. Она закрепляется за живущим и не продаётся, не наследуется, не сдаётся внаём.

Но дом у реки лучше дома у дороги, а часов в них поровну. Что делать?

Вариант первый: очередь по времени ожидания. Просто, но распределяет по терпению и порождает торговлю местами в очереди.

Вариант второй: доплата за место в часах, идущая в общий фонд. Дом всё те же девятьсот, плюс надбавка, определяемая числом желающих. У реки при восьми претендентах — тысяча семьсот сорок часов.

Рентой это не является. Доплата идёт в общий котёл, а владельца у земли нет вовсе. И она исчезает сама, если место перестаёт быть дефицитным.

Возражение, которое я вижу сам: доплата даёт преимущество тем, кто дольше копил. То есть возвращается распределение по накопленному, пусть и в ослабленном виде. Ответа у меня нет.

Вариант третий: жребий среди заявившихся. Честно. И никого не устраивает.

Еда, вещи, повседневность

Магазинов нет. Есть выдача: заказал — забрал. Витрин, продавцов, касс, рекламы нет тоже, потому что уговаривать бессмысленно — цена от уговоров не зависит.

Производство идёт под заказ. Делать то, чего не заказали, незачем: часы за это не начислят.

Ничего не выбрасывают. Дело тут не в бережливости — в знании. Когда видишь, что в буханке две минуты чужой жизни, выбросить её оказывается трудно физически. Мне рассказывали, что привычка появляется примерно за месяц и потом уже не проходит.

Чинят всё. Ремонт почти всегда дешевле изготовления в часах, поэтому сапожник, часовщик, лудильщик из вымирающих становятся обычными.

Развилка: как быть с непредвиденным. Заболел, сломалось, пришли гости — заказать заранее было нельзя. Держат буфер. Расчёт даёт, что запас в треть среднего спроса покрывает девять случаев из десяти и обходится вшестеро дешевле нынешних потерь от непроданного.

Вторая развилка: что раздавать вообще без счёта. Вода, простые лекарства, канцелярия, городской транспорт — там, где учёт дороже самого блага. Где провести черту, устройство не определяет.

Здоровье и цена работы

Медицина заказана городом. Для человека бесплатна.

Но есть счёт, которого у нас нет, и он мне кажется самым сильным местом всей конструкции.

Работа, которая укорачивает жизнь, возвращается годами свободы. Отработал в литейке двадцать лет — выходишь на четырнадцать лет раньше, потому что эти четырнадцать лет у тебя отняли.

Меру устанавливает медицинская коллегия по открытым данным о том, сколько живут в этой профессии против средней. Не назначает — считает, и цифры видны всем, поэтому занизить трудно.

Отсюда следует вещь, которая переворачивает отношение к вредным работам. Возврат — это расписка, а не награда. Общество, вынужденное возвращать годы, тем самым признаёт, что не сумело сделать работу безопасной.

Значит, книга, где эти годы записаны, должна год от года худеть. Это и есть цель, а не то, чтобы честно платить.

Старость и смерть

Старик не проситель. Его счёт сведён: отдал столько же, сколько взял, и город это знает по книгам.

Дома престарелых редки, потому что уход за родителем заказан и оплачен. Дочери не приходится выбирать между работой и матерью — уход и есть работа.

Счёт закрывается со смертью. Часы не наследуются: нельзя завещать чужую прожитую жизнь.

Это самое спорное правило, и споров вокруг него больше всего. Наследуется всё вещное — дом, инструмент, книги. Не наследуется только право требовать чужое время.

Отсюда обычай, которого у нас нет и который мне кажется самым трогательным во всей конструкции: под конец жизни человек раздаёт накопленное — оплачивает обучение внуков, заказывает мастерам вещи для семьи, отдаёт остаток в фонд, и делает это не по завещанию, а сам, при жизни, глядя в лицо тем, кому отдаёт, что, если вдуматься, и есть единственный честный способ помочь близким, потому что помощь эта видна всем и никого не ставит в положение получателя чужой прожитой жизни. Оплачивает обучение внуков, заказывает мастерам вещи для семьи, отдаёт в фонд. Скупой старик здесь фигура жалкая, а не завидная.

Вариант, смягчающий правило: разрешить дарение при жизни в пределах, скажем, половины накопленного. Тогда помощь близким остаётся, но происходит открыто и при жизни.

Семья

Брак перестаёт быть хозяйственным союзом: объединять нечего, у каждого свой счёт.

Исчезает зависимость. Женщина с ребёнком получает часы сама, а не через мужа. Уйти из плохого брака становится возможно физически, а не только морально.

Появляется другое: пары считают вместе не деньги, а время. Сколько мы вдвоём отдаём, сколько получаем, на что потратим сбережённое. Разговор оказывается тяжелее денежного, потому что время нельзя занять.

Дети обходятся дорого в часах, и это видно. Но их часы оплачены городом, а не родителями, поэтому многодетность не разоряет.

Искусство

Второе трудное место после жилья.

Художника нельзя заказать заранее: никто не закажет роман, которого ещё нет.

Вариант первый, основной: аванс из общего фонда. Собрание одобряет — художник получает часы на срок и работает. Вышло — часы считаются отработанными. Не вышло — убыль на городе, который решил, что стоило рискнуть.

Вариант второй: художник работает в свободное время, сбережённое мастерством в основном занятии. Так, собственно, писалась половина мировой литературы.

Вариант третий: покровительство, только не частное, а от объединения — коллектив содержит своего художника из сбережённого.

Цена картины равна часам художника и не растёт после его смерти. Коллекционирования ради вложения не существует. Осталось коллекционирование ради любви, и оно уважаемо.

Что меня в этом смущает: собрание одобряет понятное, а искусство редко понятно заранее. Ответа не нашёл.

Наука и большие дела

Устроено так же, как искусство: собрание, аванс, риск на всех.

Учёный не ищет вкладчика и не пишет заявок в надежде понравиться. Он приходит на собрание и объясняет, зачем.

Мост, обсерватория, лечение с отдачей через тридцать лет — всё оттуда же, из фонда, по решению собрания, с риском, размазанным по всем, кто голосовал за, и это, пожалуй, единственное место, где устройство обходится с долгими замыслами лучше нынешнего, потому что нынешнее требует от них окупаемости, а собрание может позволить себе не требовать. Никакого процента: часы даются и не возвращаются с прибылью, потому что прибыли не существует.

Досуг, спорт, праздники

Спорт любительский. Профессионала, которому платят за игру, нет: игра не заказана. Тренер есть — его труд заказан как здоровье горожан.

Досуга много. Отсюда странность, которую замечает всякий приезжий: очень много любителей. Музыки, астрономии, резьбы, разведения рыб. Профессионал от любителя отличается одним: заказан его труд или нет.

Главный праздник — в первое воскресенье сентября, когда детям открывают счета. Второй по значению — день, когда человек сводит пожизненный баланс: собирает всех и объявляет, что отдал столько же, сколько взял.

Преступление

Воровство почти исчезает. Нравственность тут ни при чём.

Украсть вещь можно, потратить нельзя: часы списываются с именного счёта, а у краденого счёта нет. Продать некому: перепродажа часов не создаёт. Остаётся кража для себя лично — мелкая и самоограниченная.

Зато появляется главное преступление этого мира: приписка. Записать работу, которой не было. Относятся к ней как у нас к фальшивомонетничеству, потому что это оно и есть.

Защита сидит в самом устройстве: запись создают двое — заказчик и исполнитель, и заказчику невыгодно подтверждать лишнее, потому что списывается с его счёта. Приписка требует сговора двух сторон с противоположными интересами.

Наказание не тюремное. Отработка в двойном размере и запрет самому подавать заявки на срок: за тебя это делает коллегия. Считается унизительным.

Управление

Власти мало, и бороться за неё почти не за что: должность не даёт ни большего часа, ни права распоряжаться чужим временем.

Собрания решают, что заказывать и какие начинания финансировать. Счётная коллегия ведёт книги. Медицинская устанавливает возврат за вредность.

Никто не назначает цену часа: она равна часу.

Единственный настоящий соблазн — доступ к записи. Поэтому счётчиков меняют каждые пять лет, книги открыты, каждая запись подтверждается двумя сторонами.

Гарантии это не даёт.

Скажу прямо: если вся конструкция где-нибудь сломается, то, скорее всего, именно тут.

Внешний мир

Признанное слабое место.

За границей считают деньгами, и обмен идёт через внешнюю контору, которая покупает по мировым ценам, а внутри пересчитывает по трудосодержанию. Разницу относит на общий фонд.

Внутренний контур с чужими ценами не соприкасается, но сама контора вынуждена делать то, чего внутри избегают, — оценивать час в деньгах.

Варианты. Внешнеторговая монополия — просто и опасно сосредоточением. Двухконтурная система с валютным буфером — то же, но мягче. Часовые соглашения со странами, принявшими такое же устройство, — прекрасно и требует, чтобы кто-то ещё его принял.

Автаркии не предполагается, и разговоры о ней — недоразумение.

Машины

Главный вопрос эпохи. И единственный, где у меня нет даже склонности к ответу.

Станок делает работу двенадцати человек. Чьи часы теперь в изделии? Если ничьи, вещь становится почти бесплатной, и мера теряет предмет.

Расчёт по секторам показывает, что при полном вытеснении технически вытесняемого труда остаётся около половины нынешнего фонда — в уходе, обучении, лечении, ремесле, творчестве. Там человек и есть содержание услуги, заменить его значит отменить её.

Значит, мера не гибнет. Она сужается: вещи выходят из счёта, человеческое время остаётся. Но когда это произойдёт и как выглядит переход, я не знаю.

Чем это пахнет

Если суммировать не устройство, а ощущение.

Пахнет деревом и печёным хлебом: чинят больше, чем выбрасывают, а хлеб пекут по заказу и рядом.

Тихо.

Рекламы нет. Вывески не спорят друг с другом. Улица разговаривает вместо того, чтобы кричать.

Медленно. Спешка не приносит ничего, кроме сбережённого часа, а его ещё надо будет чем-то занять — и вот это, судя по всему, окажется самой большой трудностью для человека, привыкшего к другому.

Что я тут не решил

Перечислю, чтобы не создавать впечатления стройности.

Жильё: доплата за место даёт преимущество накопившим. Искусство: собрание одобряет понятное. Машины: не знаю, что будет с мерой. Учёт: соблазн для того, кто ведёт запись, устройством ослаблен, но не убран. Внешняя торговля: на границе остаётся то, от чего внутри отказались.

Пять дыр в описании, которое занимает страниц двадцать. Мне это соотношение кажется приемлемым для замысла, которого нигде нет, но читателю решать самому.