Эйфелеву башню продали. Почему покупатель предпочёл промолчать?

Как стыд, внутренние границы и привычное представление о себе влияют на наши решения — и почему похожие ситуации повторяются.

В 1925 году Виктор Люстиг решил продать Эйфелеву башню. Представившись чиновником, он сообщил парижским торговцам металлоломом, что правительство намерено демонтировать сооружение. Люстиг встретился с ними в дорогом отеле, предъявил документы и создал впечатление закрытой государственной сделки.

Покупателем стал Андре Пуассон. Он заплатил за право разобрать башню, которую Люстиг не имел права продавать.

Обман раскрылся. Но, согласно распространённой версии этой истории, Пуассон не обратился в полицию. Он предпочёл промолчать.

Что могло удержать его от другого решения?

Возможно, страх огласки, насмешек, потери деловой репутации. Имело значение и время: Париж 1925 года, представления о чести и положении в обществе.

Но была и ещё одна деталь. Люстиг дал понять, что за содействие в победе на торгах ждёт вознаграждение. Пуассон передал ему 20 тысяч долларов и обещал ещё 50 тысяч, если тот обеспечит ему победу. Обращение в полицию раскрыло бы не только обман, но и готовность самого Пуассона дать взятку.

Обращение в полицию означало бы не только рассказать о том, как его обманули, но и объяснить собственное участие в негласной договорённости. В его молчании могли соединиться разные причины: вина за собственный поступок, стыд, опасение осуждения, желание сохранить репутацию и привычное представление о себе. Сводить такое решение к одному чувству было бы слишком просто.

Вспомнила об этой истории после одного недавнего эпизода на улице.

Молодая женщина обращалась к прохожим с требованием дать ей денег, объясняя это желанием поесть. Это звучало скорее как требование, чем как просьба о помощи. Люди смущались, ускоряли шаг, кто-то в итоге соглашался, хотя, судя по реакции, не хотел.

Я не знаю, что стояло за поведением этой женщины. Но меня заинтересовал контраст: одним трудно произнести спокойное «нет», другим — требовать от незнакомых людей, почти не замечая их права отказать.

Это разные проявления того, как мы обращаемся с собственными и чужими границами.

И жёсткий каркас, и размытые внутренние границы могут ограничивать свободу — только по-разному. В одном случае человеку трудно отступить от привычного представления о себе; в другом — заметить и учитывать границы другого.

То, что остаётся за пределами внимания, может продолжать влиять на наши выборы. В 1914 году Фрейд описал, как человек может не вспоминать вытесненный опыт, а воспроизводить его в действиях и отношениях. Позднее, в книге «По ту сторону принципа удовольствия» (1920), он развил эту идею как понятие навязчивого повторения.

Такое возвращение может раз за разом происходить в новых обстоятельствах, с другими людьми. Меняются декорации, но знакомое переживание возникает снова.

Это напоминает слепую зону автомобиля: водитель смотрит в зеркала, но часть пространства остаётся вне поля зрения. Так и мы можем разбирать поступки других, не замечая собственных реакций, которые участвуют в развитии ситуации.

В психоаналитической работе постепенно становятся видны и эти участки. Человек начинает замечать не только происходящее вокруг, но и собственное участие. А вместе с этим появляются другие способы реагировать.

Ведь внутренняя свобода — не отсутствие границ. Это возможность не быть полностью ограниченным привычным представлением о себе.

И, возможно, иногда стоит спросить себя: что из того, что я привык считать невозможным для себя, на самом деле просто не помещается в моё представление о себе?

Продолжить размышление: Когда цифры говорят одно, а решение всё равно не принимается