Почему мир больше не может договориться о том, что такое Россия: четыре школы 2025–2026 годов

Один и тот же факт — медленное продвижение российских войск в зоне СВО осенью 2025 года — в Вашингтоне описывают словом «проваливается», в Пекине — «демонстрирует устойчивость», в Дели — «создаёт условия для сделки». Это не три версии реальности. Это три словаря, которые перестали пересекаться.

Я третий год подписан на полтора десятка зарубежных колонок о России — от Carnegie (деятельность организации признана нежелательной в РФ) до индийского ORF и китайского Global Times. И если в 2022–2023 годах спор между ними шёл о цифрах и фактах, то к концу 2025-го спор перешёл на другой уровень: стороны согласны по большинству данных, но вкладывают в них противоположные смыслы.

Ниже — карта четырёх школ, которые сегодня формируют мировую аналитику о России. Я не буду говорить, какая из них «правильная»: у каждой свои слепые зоны. Цель — показать, как устроены эти словари, и почему от того, чей из них войдёт в черновик будущего мирного соглашения, зависит очень многое.

Школа первая. Западный консенсус: стрелки идут вниз

Ядро этой школы — Council on Foreign Relations, Chatham House, SWP, ECFR, CEPA и разогнанный в 2022 году московский филиал Carnegie, чьи сотрудники продолжают публиковаться из Берлина и Вашингтона (Фонд Карнеги — организация, признанная нежелательной в России; её эксперт Александр Габуев внесён в РФ в розыск).

Тезис школы держится на трёх опорах.

Первая — военная. Михаил Кофман из Carnegie (нежелательная организация в РФ), самый цитируемый в западных медиа аналитик по российской армии, в начале 2026 года в подкасте Foreign Affairs заявил, что 2025 год «не был успешным для российской армии»: по его оценке, несмотря на преимущество в людях и ресурсах, преобразовать это в значимые территориальные результаты не удалось. Данные о ходе боевых действий, о которых пишет Кофман, не подтверждаются Министерством обороны РФ — и здесь кроется первая ловушка западного словаря для российского читателя: в нём используются оценки потерь и продвижения, расходящиеся с официальными российскими сводками.

Вторая опора — внутриполитическая. Татьяна Стэновая, основательница аналитического центра R.Politik, в серии колонок 2025 года описывает российскую систему как «перековывающуюся в огне». Она фиксирует то, что называет волной арестов среди элит — самоубийство бывшего министра транспорта Романа Старовойта летом 2025 года стало для неё главным примером. Марк Галеотти, британский криминолог, в июньском докладе Global Initiative обращает внимание на другой сюжет — возвращение с фронта тех, кто был завербован в Вооружённые силы из мест лишения свободы, и риски, связанные с их реинтеграцией.

Третья опора — геополитическая. Александр Габуев, возглавляющий Carnegie Russia Eurasia Center (признана в РФ нежелательной организацией), в сентябре 2025 года опубликовал колонку с тезисом, который стал заголовочным для всей школы: углубляющаяся зависимость от Китая — это, по его мнению, сознательный выбор Москвы, и курс стоило бы корректировать. В мае 2025 года МВД России объявило Габуева в розыск — и это, по иронии, сделало его ещё более цитируемым на Западе.

К этой школе примыкает отдельная ветвь — комментарий бывших американских чиновников. Фиона Хилл, работавшая в Совете национальной безопасности при Трампе в его первый срок, после саммита на Аляске 15 августа 2025 года повторяла в эфирах CBS, NPR и CNN одну и ту же формулу: Путин задал на Аляске повестку, нарратив и тон. Это, подчёркиваю, позиция Хилл — не моя оценка и не объективная констатация.

У западной школы две сильные стороны. Она держится на открытых источниках и верифицируемых данных, и она честно показывает свои слепые зоны — тот же Галеотти регулярно признаёт, что «российская система оказалась адаптивнее, чем мы думали».

Слабая сторона ровно одна — но системная. Эта школа описывает Россию словарём, в котором каждая новость — подтверждение предсказанной траектории «медленного распада». Если данные противоречат траектории, школа скорее уточнит траекторию, чем пересмотрит рамку. Это не заговор — это нормальное свойство любой устоявшейся исследовательской парадигмы.

Школа вторая. Незападный мейнстрим: многополярность и «реальполитика»

Параллельно западному консенсусу сформировалась другая экспертная система — с другим словарём и другими опорами. Её центры — Observer Research Foundation в Дели, SETA в Анкаре, Al Jazeera Centre for Studies в Дохе, Пекинский университет и редакции Global Times и Xinhua.

Главное слово здесь — не «распад», а «устойчивость». Не «вассалитет», а «стратегическое партнёрство». Не «авантюра», а «реальполитика».

Визит Владимира Путина в Нью-Дели 4–5 декабря 2025 года стал для индийских аналитиков точкой сборки этой рамки. Харш Пант из ORF описал его как закрепление «особого и привилегированного стратегического партнёрства» с целевым товарооборотом в 100 миллиардов долларов к 2030 году. Брахма Челланей в Project Syndicate и Nikkei Asia назвал визит «геополитическим заявлением» и в декабрьской колонке сформулировал, что для Индии 2026 год — «год трудных решений». Не все индийские эксперты согласны с Пантом и Челланеем (в индийской дискуссии есть и жёсткие критики Москвы), но именно эта линия задаёт общий тон.

Интереснее всего случай Китая. Официальный Global Times ведёт линию «Россия — рациональный актор, защищающий суверенитет», Европа — «внутренне расколота». Но параллельно существует Фэн Юйцзюнь из Пекинского университета — один из самых влиятельных китайских руссистов, — который ещё в 2024 году в Economist сформулировал, что поражение России в украинском конфликте он считает вероятным, и перечислил свои основания. Его тезис был переведён на английский проектом CSIS Interpret: China и читается в Вашингтоне как трещина в китайской монолитности, а в Пекине — как позиция меньшинства. И то и другое, вероятно, правда.

Турецкий случай ещё сложнее. Флагманский доклад SETA Security Radar 2025 одновременно фиксирует «расхождение» Анкары с Москвой и Тегераном и сближение с НАТО — при этом сотрудничество по Сирии и Чёрному морю продолжается. Это не противоречие, а особенность турецкого словаря: партнёрство и соперничество описываются в нём как режимы одного и того же процесса, а не как взаимоисключающие состояния.

В арабском мире академическое исследование 2025 года, сравнивавшее Al Jazeera и Al Arabiya, зафиксировало у обеих «в целом объективное» освещение с лёгким уклоном в пользу украинской стороны — но рамка при этом остаётся «две симметричные силы», а не «агрессор против жертвы». Это и есть главный водораздел между западным и незападным словарями.

У этой школы тоже есть сильные и слабые стороны.

Сильная — она видит то, чего не видит Вашингтон: Россия для половины мира не изгой, а поставщик энергии, оружия и альтернативной платёжной инфраструктуры через БРИКС. Это не пропаганда — это фиксация реальности, которая в западной оптике теряется.

Слабая — школа склонна недооценивать внутреннее напряжение в российской системе, о котором говорят Стэновая и Галеотти. Для Дели или Дохи оно выглядит как шум, не влияющий на функциональность партнёра. Насколько это верно — покажет ближайший год.

Школа третья. Независимая и эмигрантская: форензика открытых источников

Это самая молодая из четырёх школ и, возможно, самая влиятельная в плане поставки новых фактов. Её делают расследовательские проекты Bellingcat (организация, признана в РФ нежелательной), The Insider (издание, признано в РФ иностранным агентом и нежелательной организацией), IStories (издание, признано в РФ иностранным агентом и нежелательной организацией), OCCRP (признан в РФ нежелательной организацией), а также отдельные авторы на Substack и YouTube.

Школа не теоретизирует — она производит верифицируемые единицы информации: геолокации, маршруты судов, имена, документы. В 2025 году такие расследования сделали публичными историю обхода санкций через зерновые перевозки в порты, заметные трансграничные финансовые потоки и ряд других сюжетов.

Важный нюанс для российского читателя: ссылаться на материалы этих организаций и тем более их репостить в российском правовом поле рискованно — статус «нежелательной» влечёт административную, а при повторе — уголовную ответственность. Поэтому я описываю их здесь как элемент мировой экспертной системы, а не как источник фактов для аргументации.

Сильная сторона школы — бескомпромиссная верификация. Именно её данные ложатся в основу половины того, что потом пишут в западных think tank’ах.

Слабая сторона — школа оперирует фрагментами, а не картинами. Из десяти форензик-расследований не складывается теория российской политики — складывается пазл, из которого каждая из трёх других школ выбирает нужные ей кусочки.

Школа четвёртая. Российский официальный нарратив

Её я сознательно помещаю в конце — потому что для российского читателя она и так встроена в информационный фон. ТАСС, РИА, сводки Министерства обороны, заявления МИД, колонки РСМД и «России в глобальной политике», интервью политологов в «Соловьёв Live» — это одна экосистема, со своим словарём и своими приоритетами.

Её тезис на 2025–2026 годы выстраивается вокруг трёх утверждений: курс устойчив, многополярность — не лозунг, а наблюдаемая реальность, переговоры ведутся из позиции силы.

Характерно, что по целому ряду эмпирических утверждений — об устойчивости экономики, о росте роли БРИКС+, о расширении связей с Глобальным Югом — эта школа совпадает с незападным мейнстримом. Расхождение — в оценке внутренних процессов и в интерпретации действий Запада.

Здесь честно скажу про свою рамку: эту школу я, как российский автор, не обязан «разоблачать» или «поддерживать». Моя задача — положить её в один ряд с тремя другими, чтобы читатель видел карту словарей целиком.

Что осталось нерешённым: три точки, где школы ещё сойдутся

Если отложить в сторону риторику и посмотреть, по каким вопросам все четыре школы дают близкие ответы, окажется, что согласия больше, чем кажется.

Первое. Конфликт в Украине перешёл в позиционную фазу, где ни одна сторона не может решить исход одним ударом. Это признают и Кофман, и Фэн Юйцзюнь, и Пант, и Министерство обороны РФ, говоря о «системной работе» и «постепенном продвижении».

Второе. Трамп в 2025 году действительно переформатировал рамку — саммит на Аляске и последующие черновики мирных рамок заставили перестроиться все четыре школы. Западная школа восприняла это как сдачу позиций, незападная — как признание реальности, официальная российская — как закономерный результат, независимая — как предмет для новых расследований.

Третье. Китайский фактор для России — одновременно опора и риск. На этом сходятся и Габуев, и Фэн, и индийские авторы. Расходятся — в том, считать ли эту опору-риск долгосрочно приемлемой.

Зачем это знать практически

Если вы работаете на стыке бизнеса и геополитики — планируете выход на рынки Глобального Юга, анализируете санкционные риски, занимаетесь параллельным импортом или оцениваете релокацию, — у вас есть соблазн читать только одну школу из четырёх. Это естественно: свой словарь удобнее.

Но переговоры — а мы, похоже, входим в длинный период переговоров — устроены иначе. На них встречаются стороны с разными словарями, и выигрывает та, которая понимает рамку оппонента не хуже собственной. Аналитик, читающий только западных авторов, не поймёт, почему индийская делегация с лёгкостью подписывает то, что в Вашингтоне считается уступкой. Аналитик, читающий только индийских и китайских, не увидит, где у Москвы реальные внутренние ограничители.

Это не призыв к «равноудалённости» ради неё самой. Это простая гигиена: прежде чем делать прогноз, проверьте его четырьмя словарями. Если он держится только в одном — это не прогноз, это отражение словаря.

И тогда вернёмся к вопросу из заголовка. Главное в 2025–2026 годах — не в том, «что на самом деле происходит в России». По ключевым фактам согласие уже есть. Главное — чья рамка окажется в черновике следующего большого соглашения. Пока что Вашингтон, Пекин, Дели и Москва работают над четырьмя разными черновиками.

А вы какую школу читаете чаще всего — и замечали ли, как она формирует ваши ожидания от заголовков? Интересно, где у читателей vc.ru сегодня основной источник оптики: западные think tank’и, незападная аналитика, российский официальный контур или микс. Напишите в комментариях — и если наберётся хотя бы пятнадцать развёрнутых ответов, сделаю следующим материалом карту того, как российский бизнес-класс распределяет доверие между источниками.

Короткое примечание автора. Все упомянутые в статье организации, имеющие статус в российском правовом поле, промаркированы по закону. Позиции аналитиков приведены как их позиции, а не как разделяемая автором точка зрения. Данные о ходе СВО в статье не приводятся; для актуальных цифр — сводки Министерства обороны РФ, ТАСС и РИА.