Рассказ «Стены, которые дышат страхом».

В предыдущих статьях идея строилась от правильного, доброго посыла, но это лишь одна сторона жизни человека. Стоит затронуть теневую сторону – бессознательное. То поведение, что складывалось годами, а иной раз десятилетиями из не своих желаний и страхов.

Бывает так, что детство проходит в постоянном страхе: нарушаются границы (моральные и физические) и в этом сжатом состоянии рождается желание безопасности как базовая потребность, как ценность. По мере роста человека мысль о безопасности выстраивает поведение через искусственные стратегии защиты, которые в свою очередь в разных кризисах - этапах взросления человека, начинают ограничивать в жизни. Я не найду ничего лучше, как описать этот процесс в художественной форме. Творчество – это по большей части бессознательный процесс, возникающий в нас по дуновению. С помощью Воли нам удается его перевести в осознанные очертания, но только взглянув на него по окончании, можно понять, о чем хотела сказать Душа. Написанный мной текст полностью показывает бессознательное стремление к разрушению и мнимой свободе, которые влияют на нашу жизнь и, в частности, конструкции МОТИВ-ЦЕЛЬ-ДЕЙСТВИЕ-СМЫСЛ для человека, а также ощущения счастья.

«Стены, которые дышат страхом»

В детстве я жил в Лидсе, в доме, где стены не просто разделяли комнаты - они давили. Это была коммунальная крепость, построенная не из камня, а из чужих голосов и запаха кислой капусты. Соседи были не людьми, но надзирателями. Они знали, когда я чихал, знали, когда я плакал. И если мальчик забывал, что он никто, они напоминали ему об этом.

Эмоциональный прессинг был их дыханием. Они не кричали всегда, хуже было, когда они молчали, стоя под дверью, слушая, как мы едим, а когда гнев достигал предела, дверь в нашу комнату вылетала внутрь. Не потому, что им что-то было нужно, а потому, что они могли. Рукоприкладство было таким же обыденным делом, как стальные тучи с падающими каплями над Лондоном. Тяжелые, мокрые удары, после которых остается только тишина и вкус крови на губе.

Я мечтал только об одном. Не о золоте, не о славе. О своей двери. О замке, который открывается только моим ключом, куске пространства, где никто не войдет без стука. Это была святая простота, как глоток воды в пустыне.

Но страх плохой архитектор. Он строит карликовые души.

Я стал серым. Тихим. Флегматичным парнем, которого не было видно за чайным столом. Я выучил урок: если стать тенью, тебя не ударят. Если дышать через раз, тебя не заметят. К семнадцати годам я был похож на старую, застиранную тряпку, которую держат возле порога, чтобы вытирать грязь.

И тогда во мне заговорило нечто другое. Не мужество - отчаяние.

Я выкрасил волосы в красный. Не в благородный багрянец, а в кричащий, воспаленный цвет крови или заката над фабричными трубами. Это был бунт. Но бунт слабого человека. Я не строил - я ломал. Я перестал возвращаться домой. Ночь за ночью я бродил по улицам, сжигая юность в дешевом табаке и тоске.

Родители не выдержали. Отец, человек, который сам всю жизнь боялся, выставил меня за дверь. - Живи, как хочешь, — сказал он. Мать плакала, но она не могла пойти против правил. Она была островком, единственным теплым местом в этом болоте и меня выкинуло с этого острова в открытое море.

Я сдался. Быстро. Без борьбы.

Семнадцать лет страха сделали из меня идеальный материал для лепки чужими руками. Я стал подстраиваться под всех, кто встречался на пути. В трактирах Лидса, в ночлежках, на мокрых мостовых, везде был хозяин, и везде был я, его тень. Я превратился в тряпку, у которой нет своего запаха, нет формы. Её бросают в угол, когда она не нужна, и ею вытирают пол, когда прольют помои.

Я научился лгать. Легко, как дышать. Я врал чужим, чтобы нравиться. Я врал близким, чтобы не скандалить. А внутри нарастала ярость. Тупая, животная злоба на весь белый свет. Я ненавидел мать за то, что она не защитила. Я ненавидел отца за его трусость. Я ненавидел себя за то, что стал таким.

Не было покоя. Был только судорожный поиск правды в тоннелях произнесенной лжи. Каждый день - страсти. Каждую ночь - драмы. Я метался между женщинами, которые хотели меня переделать, и работодателями, которые хотели меня использовать.

И вот наступил день, мне было двадцать два, я сидел на чемодане в комнате, которая пахла чужим потом и моими собственными слезами. Женщина, с которой я жил, строила вокруг меня стены, не из любви, из железобетонных блоков своей паранойи. Она хотела, чтобы я был ее вещью, чтобы я боялся ее ухода так же, как боялся соседей в детстве.

И я вдруг понял это. Чисто. Холодно. Как ножом отсекло.

Я снова в той же самой коммуналке, только дверь теперь выламывает не сосед, а она. И я позволяю.

В ту ночь я собрал вещи. Не геройский поступок - грязный, мокрый от пота и страха побег. Я ушел под дождь, не зная куда и первое, что я сделал на вокзале купил билет до дома родителей.

Я пошел просить прощения, не за то, что был бунтарем, а за то, что стал тряпкой.

Мать открыла дверь. Она была старой и очень тихой. Я упал перед ней на колени, как падает человек, которого вырвало из моря на берег.

- Прости, - сказал я. И это слово весило больше, чем все стены, которые меня когда-либо душили.

Три года я выстраивал леса подпирающий мой дом. Это была не стройка, это была археология. Мне нужно было откопать себя из-под слоев чужого страха и чужих «хочу». Каждый день я задавал себе вопрос: «Это мое? Или это сказали во мне соседи?». Я все еще ошибался. Все еще использовал старую повадку подламываться. Спина болела от попыток выпрямиться.

И тогда, когда я уже выбился из сил, я встретил Любовь.

Не ту, про которую пишут в дешевых романах, а настоящую, тяжелую, требовательную. Она не спрашивала, удобно ли мне. Она ломала мои старые кости, чтобы срослись правильно. Я боялся ее в первый год так, как не боялся выломанной двери. Потому что она смотрела мне в душу и говорила: «Ты не тряпка. Ты человек. И мне нужен только настоящий ты. Даже если этот настоящий - дурак и трус».

И вера в себя... она не приходит как гром. Она приходит как рассвет предстоящего солнечного дня. Сначала ты видишь только серое, потом розовое, а далее вдруг понимаешь, что видишь свою руку, и она больше не дрожит.

Я полюбил делать вещи своими руками. Столярничать. Строгать доску, пока она не станет гладкой, как совесть. Я нашел красоту в запахе свежей стружки и в тяжести хорошего, честного инструмента. Это было мое. Не соседей. Не отца. Не той женщины с бетонными блоками.

Эта любовь определила вектор на следующие пятнадцать лет. Она не сделала меня святым. Я все еще могу быть грубым, могу бояться в темноте. Но я больше не строю из страха. Я строю из посланной мне Любви и Надежды…

Если вам скажут, что ценности, основанные на страхе, делают сильным - не верьте! Они делают из вас коммунальную квартиру, где каждый голос чужой. Но если вы найдете одну свою вещь, один красивый кусок мира, который принадлежит только вам, и полюбите его так, как мальчишка любит свой первый ключ от своей первой двери... тогда, вы выйдете.

Я вышел. Не победителем. Живым человеком. А это, черт возьми, иногда одно и то же.