Почему у машин есть имена: от Карла Ремарка до народных Ласточек
В прошлый раз мы говорили о машинах Хемингуэя и Фицджеральда. В начале XX века автомобиль был знаком статуса. Например, жёлтый автомобиль Гэтсби сияет именно так: вызывающе, театрально, как настоящая роскошь. У него не было имени, потому что у дорогого дивана или костюма имени быть не может. Это была просто вещь.
Но за сто лет произошло то, что филологи называют тотальным антропоморфизмом. Мы постепенно переселили автомобиль из категории "что" в категорию "кто". Сначала он был вещью, потом помощником, потом спутником, а потом у него появились настроение, характер и привычки. И самый явный знак этого превращения в том, что мы начали давать машинам имена.
У Ремарка в "Трёх товарищах" есть Карл — старый драндулет, который друзья превращают в мощную гоночную машину. Карл сосуществует вместе с героями: участвует в бедности, азарте, шутках, дружбе, фронтовом братстве и отчаянном желании ещё немного пожить. Можно даже сказать, что он четвёртый товарищ, только железный. И оттого очень больно читать эти строки: "Карл... — подумал я. — Наш Карл... Старый гоночный пёс. Больше мы никогда не услышим, как свистит твой компрессор... Наша крепость, наше знамя, наш призрак... Продан...".
Потом массовая культура пошла дальше и дала машине уже не только имя, но и волю. У Стивена Кинга в "Кристине" Plymouth Fury 1958 года получает характер, ревность и способность внушать ужас. Машина там - это кошмар с фарами. Но сам факт уже необратим: если у машины есть имя, она перестаёт быть безмолвным предметом. Она смотрит в ответ. Иногда лучше бы не смотрела, но поздно. В финале романа в битву вступает ещё один автомобиль, имеющий имя, - ассенизаторский грузовик по имени "Стерва Петуния". И мы понимаем, что это бой не железяк, а характеров. Результат вы и сами знаете. Если нет - приглашаю обратиться к первоисточнику, надеюсь, вам понравится.
А потом появляется, например, мой любимчик Бамблби. Огромный трансформер, который становится Chevrolet Camaro. Он мог бы быть просто красивой железной махиной для взрывов, погонь и эффектных поворотов. Но имя "Шмель" сразу делает его трогательным, преданным и милым. Ему даже голос не нужен. Он пищит радиообрывками, смотрит фарами, мнётся кузовом, и всё — он уже покорил ваше сердце. Мы любим его не за скорость и не за мощность, а за то, что он свой.
Интересно, что в обычной жизни мы тоже даём имена своим автомобилям. У кого-то это нежная "Ласточка", у кого-то ироничный "Орёлик", уважительный "Пётр Фёдорович" или просто ревнивое "Моя". А потом человек выходит утром во двор, видит, что машина не завелась, и говорит: "Ну что ты, родная?" Не "агрегат не выполнил функцию запуска двигателя", а именно "родная".
Я свою называю Красавица. Потому что она правда красавица. Потому что с ней дорога становится не только увлекательной головоломкой, но и совместной работой. Я держу руль, она держит трассу. Я думаю, она откликается. Иногда капризничает, иногда спасает, иногда терпит ямы, мои сомнения и слишком длинные маршруты.
Давать машине имя — это не глупость и не детская привычка. Это наш способ приручить сложную технологию. Мы садимся внутрь системы из металла, датчиков, проводов, чужих инженерных решений, а потом называем её Красавицей, чтобы стало теплее доверять ей свою жизнь на трассе.
Как мне кажется, имя у машины одновременно немного смешное и немного серьёзное. В нём есть детская способность оживлять любимые вещи и взрослая потребность чувствовать, что в дороге ты не один.