Как трое заключенных взломали самую неприступную тюрьму Америки

Утренний подъем в блоке B федеральной тюрьмы Алькатрас начинался ровно в семь часов утра и за долгие годы был доведен до такого механического автоматизма, что в теории не предполагал вообще никаких сюрпризов. Процедура проста и незатейлива, как рельс: дежурный надзиратель мерно вышагивает вдоль яруса, отбивая деревянной дубинкой бодрую дробь по стальным прутьям, а примерные арестанты синхронно подрываются с коек, натягивают казенные штаны и выстраиваются носами к коридору. Система десятилетиями работала без сбоев, исключая человеческий фактор на корню.

Утром 12 июня 1962 года офицер охраны Уильям Берч делал ровно то, что ему предписывала служебная инструкция. Дойдя до ячейки № 138, он с неудовольствием обнаружил, что постоялец камеры — опытный взломщик Фрэнк Моррис — подъем демонстративно игнорирует. Гражданин заключенный неподвижно лежал на койке, завернувшись в казенное одеяло по самый подбородок. В заведении с максимальным уровнем безопасности подобная лень считалась прямым нарушением режима, поэтому раздосадованный Берч просунул руку сквозь решетку и от души пихнул спящего в плечо.

Реакция Морриса несколько выбивалась за рамки привычного поведения живых людей: голова арестанта аккуратно отделилась от туловища и с сухим глухим стуком покатилась по бетонному полу.

В полумраке камеры отвалившаяся физиономия сохраняла полнейшее олимпийское спокойствие. Выглядела она на удивление добротно: объемный муляж был заботливо вылеплен из смеси мыла, гипса и цементной пыли, выкрашен в правдоподобный телесный цвет и щедро украшен настоящими человеческими волосами. Пока офицер Берч в полном ступоре пытался нащупать в памяти хоть один пункт тюремного устава на случай катающихся по полу голов, выяснилась еще одна пикантная деталь: под одеялом вместо матерого рецидивиста покоилась аккуратно свернутая стопка тряпья.

С этой секунды рутинный утренний обход окончательно перестал быть томным. Охрана рванула проверять соседние камеры по ярусу, и несокрушимая система выдала еще два аналогичных сбоя подряд. В ячейке № 150 с подушки на обалдевших надзирателей невозмутимо таращился второй гипсовый франкенштейн с парикмахерским хаером. В ячейке № 152 обнаружился третий. Сами жильцы — родные братья Джон и Кларенс Англины — на перекличку явиться не соизволили. При этом массивные стальные двери всех трех камер оставались запертыми снаружи, замки были в полном порядке, а бравая ночная смена не зафиксировала за ночь ни единого подозрительного шороха.

В 07:15 тюрьму накрыл режим чрезвычайного положения. Исполняющий обязанности начальника Артур Доллисон — которому выпало разруливать этот цирк в гордом одиночестве, пока постоянный шеф Олин Блэкуэлл безмятежно грелся в отпуске на материке, — приказал наглухо задраить все выходы из корпусов и устроил внеплановую поголовную перекличку.

К 07:25 иллюзии рассеялись: из самого охраняемого изолятора главной островной цитадели страны без следа испарились трое арестантов.

Над холодными скалами острова и серыми волнами залива Сан-Франциско завыла сирена общей тревоги. Доллисон отстучал молнию в Вашингтон директору Бюро тюрем Джеймсу Беннетту и запросил срочную помощь федералов. Государственный миф об абсолютной неприступности «Скалы», который бережно полировали и пестовали почти тридцать лет, с треском разбился ровно в ту секунду, когда бутафорская мыльная голова брякнулась о тюремный бетон.

Чтобы трезво оценить всю красоту момента, когда трое зэков растворились в тумане прямо посреди ночной смены, нам придется ненадолго отмотать пленку назад и заглянуть в святая святых американской пенитенциарной системы.

В табели о рангах Министерства юстиции США Алькатрас был не просто строгой зоной, а официальным тупиком цивилизации. Сюда не заезжали по глупости, по пьянке или за мелкую кражу из ларька. «Скала» посреди ледяного залива Сан-Франциско служила персональным отстойником для тех, с кем вконец задолбались все остальные тюрьмы необъятной родины: для бунтарей, прирожденных рецидивистов и профессиональных беглецов. Государственная концепция исправления строилась на железобетонной математике: один вертухай на каждых трех сидельцев, поголовная перекличка каждые тридцать минут и монолитные стены, заботливо окруженные километрами бурлящей водички с бодрящей температурой в двенадцать градусов. В Вашингтоне на полном серьезе полагали, что из этой каменной мышеловки физически невозможно дать деру.

Однако, собрав на одном пятачке самых отпетых нарушителей режима, тюремное начальство совершило классическую системную ошибку: собственными руками поселило в соседних камерах людей, чьи навыки в сумме давали идеальную команду для взлома любого охраняемого периметра.

Первым на остров заехал Аллен Клейтон Уэст. Федералы выписали ему номер AZ1335 и этапировали на «Скалу» еще в марте 1957 года — аккурат после того, как парень методично попытался вскрыть несколько других федеральных зон. За четыре года на острове Уэст выучил график смен охраны, повадки надзирателей и потаенные углы корпусов куда лучше большинства местных офицеров.

В январе 1960 года контингент блока B усилили тяжелой артиллерией: в камеру № 138 заселили Фрэнка Ли Морриса (он же арестант AZ1441). Круглый сирота с одиннадцати лет, Моррис всю сознательную жизнь кочевал по казенным приютам и колониям, специализируясь на вооруженных налетах и профессиональном взломе. При стандартизированном тюремном тестировании дядя выдал коэффициент интеллекта IQ 133 — результат, встречающийся всего у двух процентов населения планеты. К тому же до визита в Сан-Франциско Моррис уже успел феерично сбежать из луизианской тюрьмы «Ангола», наглядно доказав, что жесткие охранные системы для него не более чем занимательный ребус.

В октябре того же года в ячейку № 150 въехал тридцатилетний Джон Уильям Англин (AZ1476). А чтобы ему не было скучно, в январе 1961-го администрация заботливо подселила в соседнюю камеру № 152 его родного младшего брата Кларенса (AZ1485).

Братья Англины происходили из колоритной семьи сезонных батраков из Джорджии, где помимо них росло еще одиннадцать детей. Во время ежегодных трудовых турне на сбор хлопка и вишни в Джорджии и Мичигане пацаны с малых лет натренировались подолгу плавать в ледяных северных реках и озерах — скилл, как покажет будущее, бесценный. В криминальные сводки братишки ворвались в 1957 году, когда вместе с третьим братом Альфредом обнесли банк в Алабаме с помощью детского пластмассового пистолета, утащив больше двадцати четырех тысяч баксов. Схлопотав за эту самодеятельность пятнадцать лет строгача, парни не унывали и методично пытались свалить из Ливенворта и Атланты — в том числе упаковавшись в технологический короб для хлеба. В тюрьме Атланты братья и скорешились с Фрэнком Моррисом.

К началу 1961 года вся эта честная компания оказалась аккуратно собрана на одном коридорном пролете яруса блока B: Уэст сидел в камере № 134, Моррис — в № 138, Джон Англин — в № 150, а Кларенс — в № 152.

Осенью 1961 года между соседями завязались душевные беседы, быстро переросшие в полноценный заговор. В поздних рапортах ФБР все лавры мозгового центра и единоличного стратега щедро отсыплют Моррису за его запредельный IQ. Но на деле в разработке плана участвовали все четверо, а сама идея заглянуть в служебные коммуникации, по ряду свидетельств, вообще принадлежала старожилу Уэсту и Джону Англину.

Внимательно изучив свои скромные апартаменты, арестанты нащупали фатальную инженерную дыру всего заведения.

В задней бетонной стенке каждой ячейки, прямо за раковиной и унитазом, пряталась скромная вентиляционная отдушина размером шесть на десять дюймов, прикрытая стальной решеткой. Вели эти отверстия не на свежий калифорнийский воздух, а в глухой технологический коридор шириной около трех футов — так называемую "pipe alley". Внутри этой темной шахты проходили магистральные трубы канализации, водопровода и горячего пара. Охрана туда практически не совалась, а сам коридор уходил вертикально вверх — к неосвещенному техническому перекрытию блока на высоте тридцати футов.

Пролезть сквозь штатную решетку взрослый мужик, понятное дело, не мог даже на диете. Но у несокрушимого тюремного монолита имелся скрытый заводской брак. Пытаясь сэкономить на дорогой доставке пресной воды с материка, администрация тюрьмы десятилетиями пускала по трубам для смыва туалетов и технических нужд соленую морскую воду. Морская соль и вечная сырость внутри глухого тоннеля сделали свое черное дело: прочный цемент вокруг отдушин расслоился и превратился в труху.

То, что архитекторы считали монолитной каменной ловушкой, на практике держалось на пористом полуразрушенном известняке. Осенью 1961 года четверо сидельцев блока B пожали руки: решено было бить задние стены и выходить в служебный коридор. Впереди арестантов ждали сотни часов кропотливого ручного труда.

Каждый вечер в блоке B наступало время, которое тюремная администрация считала проявлением высшего гуманизма, а заключенные — величайшим подарком судьбы. Это был так называемый «музыкальный час». Единственное окно в строжайшем распорядке Алькатраса, когда арестантам официально разрешалось бренчать на выданных струнных инструментах, орать песни и врубать радиоприемники. Охрана наивно полагала, что это помогает переполненному корпусу выпустить пар. Четверо сидельцев с нижнего яруса смотрели на вещи куда практичнее: жуткая какофония из любительских гитар и казенных динамиков была идеальной шумовой завесой.

Как только коридор взрывался первыми звуками тюремной самодеятельности, Фрэнк Моррис выкручивал регулятор громкости своего приемника на максимум. Пока казенные стены буквально тряслись от радиопередач, намертво глуша любые посторонние звуки, заговорщики падали на четвереньки возле унитазов и приступали к тяжелому физическому труду.

Главная инженерная задача выглядела обманчиво просто: расширить штатные вентиляционные отдушины размером шесть на десять дюймов хотя бы до десяти на четырнадцать. Меньше нельзя — взрослый мужчина просто застрянет. Вот только на «Скале» тяжелого инструмента сидельцам не полагалось в принципе, поэтому арсенал проходчиков пришлось собирать буквально из мусора, столового инвентаря и смекалки.

Главным орудием труда стали обыкновенные алюминиевые ложки, тайком утащенные из столовой. Металл был мягким и гнулся под ладонью от первого же серьезного нажима, поэтому к черенкам ловко припаивали металлические монеты в качестве упоров. Следом в дело пошли обломки напильников и куски стальных полос, подобранные на хоздворе. А венцом местной инженерной мысли стал списанный пылесос: его электромотор предприимчивые арестанты умудрились превратить в самодельный электрический бур.

Разъеденный морской солью бетон вокруг решеток поддавался сравнительно легко: он не столько кололся, сколько осыпался крупными пластами и серым песком. Но тут же возникал следующий логичный вопрос — куда девать выдолбленные килограммы строительного мусора? Лишняя горсть щебня на полу одиночки гарантировала мгновенную путевку в карцер, поэтому крошку методично смывали в унитаз или небольшими порциями скидывали сквозь решетку прямо в темную шахту служебного тоннеля.

Эта кропотливая долбежка растянулась на пять долгих месяцев — с декабря 1961 по май 1962 года. И все эти пять месяцев растущие дыры в стенах нужно было круглосуточно прятать от надзирателей, которые каждые полчаса заглядывали в глазок камеры с фонариком.

Выход нашли гениальный и простой — фальшрешетки. Из плотного картона и журнальных обложек арестанты вырезали безупречные копии вентиляционных панелей. Чтобы бутафория не спалилась под лучом дежурного фонаря, картон покрывали серой масляной краской, щедро замешанной на цементной пыли: текстура и цвет подделки идеально сливались с пористым тюремным бетоном. Днем фальшпанель намертво закрывала пролом, а на время «музыкального часа» вынималась одним легким движением руки. Единственным, кто решил перестраховаться сверх меры, оказался Аллен Уэст: до смерти боясь, что картонка выпадет при внезапном осмотре, он от души укрепил ее края самодельным раствором.

Параллельно в полутьме камер развернулась куда более экзотическая художественная студия. Даже если проход в технологический тоннель открыт, уйти незамеченным без прикрытия на койке было нереально: первая же ночная проверка подняла бы тревогу на весь остров.

Сырье для будущих муляжей собирали буквально по крупицам несколько месяцев. Базой для фальшивых голов служила пластичная каша из натертого тюремного мыла, крема для бритья, гипса и цементной пыли. Из этого месива прямо на нарах вручную лепились полноразмерные бюсты. Лица тонировали красками из тюремного художественного кружка под естественный телесный цвет, а финальным штрихом стали настоящие человеческие волосы: их неделями тайком сметали с пола тюремной парикмахерской и аккуратно вживляли в застывающую массу. Уложенный на подушку в профиль и прикрытый одеялом до ушей, такой франкенштейн создавал для идущего по коридору надзирателя стопроцентную иллюзию сладко спящего арестанта.

К маю 1962 года все четыре лаза в задних стенках были окончательно пробиты. Готовые манекены ждали своего часа под каркасами коек, а путь в неохраняемый служебный коридор "pipe alley" был свободен.

Вот только за пределами тюремного корпуса беглецов поджидало главное препятствие, делавшее Алькатрас неприступным, — километры бурлящей ледяной воды. Чтобы добраться до материка живыми, четверке требовалось что-то, что способно пережить океанский прибой.

К маю 1962 года четыре пролома были готовы.

Пять месяцев заключённые расширяли отверстия в стенах, прятали следы работы и создавали фальшивые головы, которые должны были обмануть охрану.

Теперь путь наружу был открыт.

Но за стенами Алькатраса их ждала главная проблема — холодные воды залива Сан-Франциско.

У них не было лодки. Не было спасательных средств. И не было права на ошибку.

Как они собирались выбраться с острова? И смогли ли трое заключённых пережить эту ночь?

Продолжение истории — в полной версии дела на Case Vault →