Статья 6. Образ как инструмент изменения: тело, воображение и внутренняя репрезентация

В прошлой статье мы пришли к выводу, который на первый взгляд выглядит немного парадоксально. Сцена, возникающая во время психотерапевтической работы, не обязана быть точной видеозаписью прошлого, чтобы эмоциональная реакция на неё была совершенно реальной.

Но тогда возникает следующий вопрос. Если человек представляет то, чего сейчас перед ним нет, — почему учащается сердцебиение, появляется напряжение, меняется дыхание, возникает страх или, наоборот, облегчение? Почему образ вообще способен что-то менять?

И ещё один вопрос, который для меня не менее важен: почему одному человеку достаточно «увидеть» сцену, другой скорее слышит слова или звук, третий чувствует изменение в теле, а четвёртый вообще ничего не видит, но каким-то образом «знает», что происходит?

Чтобы ответить, нужно сначала разобраться, что наука вообще понимает под мысленным образом.

В когнитивной науке mental imagery называют внутреннюю репрезентацию, которая обладает некоторыми сенсорными свойствами, хотя соответствующего объекта в данный момент перед человеком нет. Мы можем представить лицо, мелодию, движение, прикосновение, запах — причём эти формы воображения не обязаны существовать у одного человека с одинаковой яркостью [1, 17].

Зрительное воображение особенно хорошо изучено. Оно связано с работой распределённой сети мозга — от областей, участвующих в управлении и формировании представления, до сенсорных зон. Некоторые процессы действительно пересекаются с теми, что участвуют в реальном восприятии [1].

Отсюда иногда делают слишком красивый вывод: человек представляет сцену — и мозг будто бы воспринимает её как реальность. Я бы так не говорил. Связь существует, но воображение не является просто «восприятием наоборот». Очень показателен опубликованный в 2026 году обзор 55 нейропсихологических случаев. Исследователи обнаружили, что яркое зрительное воображение может сохраняться даже у людей с крайне тяжёлым повреждением первичной зрительной коры. Это плохо согласуется с простой моделью, по которой, чтобы представить что-то зрительно, мозг обязан буквально повторно включить те же механизмы, что при обычном зрении [2].

Правильнее сказать иначе: воображение и восприятие частично используют общие ресурсы, но не являются одним и тем же процессом. И этого частичного перекрытия уже достаточно, чтобы мысленный образ имел вполне реальные последствия.

Есть эксперимент, который мне особенно нравится именно своей наглядностью. Маркус Уикен, Ребекка Кио и Джоэл Пирсон предложили людям читать постепенно разворачивающиеся страшные истории и одновременно регистрировали электрическую проводимость кожи — один из показателей автономного возбуждения [3]. В контрольной группе по мере того, как сценарий становился всё более угрожающим и человек представлял происходящее, физиологическая реакция усиливалась.

Но в исследовании участвовали и люди с афантазией — крайне слабым или отсутствующим произвольным зрительным воображением. У них такого нарастания кожно-гальванической реакции практически не происходило. При этом, когда в другом эксперименте людям показывали реальные пугающие изображения, различие исчезало: участники с афантазией вполне нормально реагировали на действительно увиденную угрозу [3]. То есть дело было не в том, что эти люди «менее эмоциональны». Различался именно способ, которым содержание становилось внутренним переживанием.

Есть и более необычный пример. Зрачок реагирует не только на настоящий свет. Когда человек ярко представляет светлый или тёмный объект, его диаметр тоже способен меняться. В исследовании Лаклана Кэя и коллег величина такой реакции была связана с силой и субъективной яркостью образа. А у группы людей с афантазией реакция зрачка на реальные различия освещённости сохранялась, но надёжной реакции на представляемую яркость не обнаружили [4].

Для нашего разговора важен не зрачок сам по себе. Важно другое: происходящее только в воображении способно включаться в физиологическую регуляцию организма. Это помогает понять, почему человек может по-настоящему испугаться сцены, которой сейчас физически нет. И почему для эмоциональной работы образ не обязан сначала получить сертификат исторической подлинности.

Но возникает следующий вопрос: при чём здесь тело?

О роли интероцепции и телесных сигналов я подробно писал раньше, поэтому заново пересказывать эту тему не буду. Здесь важно другое.

Когда мы обращаем внимание на ощущение, мы не включаем нейтральный прибор, который просто считывает неизменное содержимое организма. Само внимание способно менять то, насколько заметным и значимым становится сигнал. Например, в эксперименте Хрисанти Леониду и коллег 101 участник представлял связанные с болезнью сценарии после того, как внимание экспериментально направляли либо на внутренние телесные ощущения, либо на внешние сигналы. После интероцептивного фокуса люди сообщали о большем возбуждении, большем негативном аффекте и большем количестве соматических ощущений. При этом физиологические показатели не образовали простой картины «тело стало сильнее возбуждено» — некоторые из них менялись иначе [5].

Это очень важная оговорка. Если человек после фокусировки сильнее ощущает тяжесть в груди, из этого ещё нельзя сделать вывод: «мы нашли скрытую травму, которая хранилась именно там». Мы нашли текущее ощущение, которое сейчас стало доступнее вниманию. А его происхождение ещё предстоит понимать.

То же относится к ожиданиям. В исследованиях nocebo одна только негативная информация или ожидание способны увеличивать переживаемую боль. Но и здесь механизм не сводится к простой формуле «куда направили внимание, там стало болеть». Например, в эксперименте Мэтью Колешилла и коллег verbal nocebo действительно вызвало гипералгезию, но авторы не обнаружили доказательства, что эффект объяснялся измеряемым attentional bias к информации о боли [6].

Поэтому для своей работы я бы сформулировал правило так: тело может быть хорошей точкой входа в исследование текущего состояния, но не является автоматическим рассказчиком о собственной причине. Ощущение реально. Его интенсивность реальна. Но интерпретация — это уже следующий шаг.

Представим простую ситуацию. Человек говорит: «У меня тяжесть в груди». Можно остаться на уровне слов. А можно спросить: если бы эту тяжесть нужно было как-то представить, на что она похожа? Есть ли у неё форма, размер, температура, цвет? Это предмет? Давление? Звук? Движение? Или никакой картинки вообще нет?

Что именно происходит в этот момент с точки зрения науки? Здесь я хочу быть особенно осторожным.

Я не нашёл убедительных данных о существовании универсального нейропсихологического механизма, по которому мозг берёт телесное ощущение и преобразует его в некий «правильный» символ. Наука не даёт нам таблицы: тяжесть в груди = камень; ком в горле = невысказанные слова; холод = отвержение. Такая таблица была бы удобной. Но удобство ещё не делает её истинной.

Зато достаточно хорошо исследованы более общие процессы: изменение формы, в которой переживание представлено человеку, способно менять его эмоциональную обработку. Один пример — affect labeling, обозначение переживания словами. Мэтью Либерман и коллеги показывали участникам эмоциональные изображения. Когда люди обозначали эмоциональное содержание словами, по сравнению с другими условиями кодирования снижалась реакция миндалины и ряда других лимбических областей, а активность правой вентролатеральной префронтальной коры увеличивалась [7]. Это исследование не доказывает, что превращение «кома в груди» в «серый шар» даст тот же эффект. Но оно показывает более фундаментальную вещь: предоставление переживанию другой репрезентативной формы само по себе может менять способ его обработки.

Второй пример — психологическая дистанция. Итан Кросс, Озлем Айдук и Уолтер Мишел просили участников анализировать неприятный личный опыт либо из погружённой позиции, либо как бы со стороны. Дистанцированная обработка позволяла размышлять о негативном событии с меньшей реактивацией негативного аффекта [8]. Это уже очень близко к тому, что происходит, когда внутреннее переживание становится чем-то, с чем можно взаимодействовать, а не только чем-то, внутри чего человек находится.

Ещё в 1983 году Джорджия Нигро и Ульрик Найссер показали, что автобиографические сцены могут переживаться как минимум двумя разными способами: от первого лица — будто человек снова смотрит собственными глазами, — или с позиции наблюдателя, когда он видит в сцене самого себя [9].

Через десять лет Джон Робинсон и Карен Суонсон специально проверили, что произойдёт при смене перспективы. Переход от позиции «изнутри» к позиции наблюдателя уменьшал переживаемый аффект. Интересно, что обратный переход не давал столь же простого зеркального эффекта, а менять перспективу было легче для более свежих и ярких воспоминаний [10].

Для меня здесь важен сам принцип. Когда человек представляет переживание на экране, видит его отражённым в зеркале, помещает в условное пространство или наблюдает сцену со стороны, возможная польза такого инструмента не обязана заключаться в мистическом свойстве именно экрана или зеркала. Гораздо более осторожное объяснение — инструмент помогает организовать внутренний материал, задать ему пространственные границы, изменить перспективу или создать дистанцию. И это уже механизмы, для которых у нас есть экспериментальные аналоги [8–10].

Здесь появляется большой соблазн. Если человеку стало легче после того, как он представил тяжёлое ощущение как камень и мысленно отложил этот камень в сторону, легко решить: значит, камень и есть универсальный образ «тяжести». Но именно здесь я бы остановился.

Исследования embodied cognition действительно показывают, что некоторые пространственные и сенсорные характеристики могут быть связаны с абстрактными значениями. Например, во многих культурах положительное ассоциируется с верхом, отрицательное — с низом. Но даже такие, казалось бы, привычные связи зависят от задачи. Педро Монторо и коллеги исследовали связь эмоциональных слов с вертикальным пространством. Когда участники просто слышали эмоциональные слова, ожидаемого автоматического соответствия «положительное вверх — отрицательное вниз» надёжно не обнаружили. Оно появилось, когда задача заставляла людей специально обращать внимание на эмоциональное содержание [11].

Поэтому из существования метафорических соответствий нельзя перейти к утверждению «если появился такой символ, он всегда означает вот это». Для психотерапевтической работы мне кажется значительно безопаснее обратный принцип: значение появляется из того, что этот образ означает для конкретного человека в конкретном контексте. Экран может быть экраном. Вода — водой. Коробка — коробкой. Они могут оказаться удобными рабочими инструментами, но наука не даёт оснований считать их универсальными кодами психики.

Это особенно важный вопрос для любой образной техники. Люди очень сильно различаются по яркости воображения. На одном конце спектра находятся люди, для которых мысленная картинка бывает почти перцептивно насыщенной; на другом — люди с афантазией, для которых произвольный зрительный образ крайне слаб или субъективно отсутствует [12].

При этом отсутствие внутренней картинки не означает отсутствия воображения вообще. Ребекка Кио, Маркус Уикен и Джоэл Пирсон исследовали выполнение различных задач на рабочую память людьми с афантазией. По ёмкости и точности зрительной, пространственной и общей рабочей памяти существенного провала относительно контрольной группы не обнаружили. Зато участники с афантазией сообщали, что решают задачи другими стратегиями [13].

Мне кажется, это чрезвычайно полезный результат для практики. Если человек говорит «я ничего не вижу», научно сомнительно отвечать «постарайтесь лучше, вы всё равно должны увидеть». Возможно, ему вообще не нужно видеть. Он может слышать внутренний диалог. Чувствовать положение или движение. Оперировать пространственными отношениями. Подбирать слово. Знать смысл без сенсорной картинки. То есть задача не в том, чтобы научить каждого клиента создавать красивый внутренний фильм. Задача — найти доступную ему форму репрезентации.

Но здесь тоже есть ловушка. Из этого не следует возвращаться к популярной типологии «визуал — аудиал — кинестетик». Гарольд Пашлер и коллеги подробно проверили литературу о так называемых learning styles. Для подтверждения такой модели недостаточно показать, что один человек любит картинки, а другой — устное объяснение. Нужно доказать специфическое взаимодействие: например, чтобы «визуалы» систематически учились лучше одним способом, а «аудиалы» — другим. Надёжной базы для такого meshing effect авторы не нашли [14].

Поэтому я бы не говорил: «вы кинестетик, значит с вами надо работать через тело». Научно безопаснее: «давайте посмотрим, какая форма сейчас действительно доступна именно вам». Это не тип личности. Это гибкая настройка инструмента.

Я специально проверял этот вопрос, потому что интуитивный ответ здесь очень соблазнителен. Художник, музыкант, писатель, дизайнер — вроде бы очевидно, что у творческого человека должно быть особенно яркое внутреннее воображение. Данные оказались гораздо интереснее.

Франческа Таламини и коллеги сравнили 36 формально обученных музыкантов, 33 музыкантов-самоучек и 33 немузыканта. Обе группы музыкантов сообщали о более ярких слуховых образах повседневных звуков. Но преимущества в яркости зрительных образов у них не обнаружили [15]. То есть связь оказалась не «творческий человек вообще образнее», а значительно более специфичной по модальности.

А исследование Массимилиано Палмьеро и коллег ещё сильнее ломает красивую схему. У 50 студентов способность мысленно трансформировать формы действительно была связана с рядом творческих показателей. Но простая яркость зрительной картинки не коррелировала значимо с оригинальностью изобретений, а с их практичностью была связана отрицательно: чем ярче люди сообщали о своих образах, тем менее практичными в этой задаче оказывались придуманные конструкции [16]. Причём сами авторы обращают внимание, что в их более ранней работе при другой организации задачи связь с практичностью была противоположной. Это хороший урок: даже внутри одной области результат может зависеть от того, что именно мы называем образностью, что именно называем творчеством и какой задачей это измеряем [16].

Поэтому к творческим профессиям я бы пока относился как к отдельной интересной теме, а не как к доказательству того, что «творческие люди лучше визуализируют».

Теперь я могу аккуратнее описать ту часть собственного метода, которая связана с образами. В упрощённом виде последовательность часто выглядит примерно так: сначала человек замечает текущее ощущение; затем находит для него доступную репрезентацию; дальше исследует, с чем эта репрезентация связана и какую функцию выполняет; работает с возникающим эмоциональным материалом; после чего снова проверяет первоначальное телесное состояние.

По отдельности многие элементы этой последовательности не являются уникальными. Направленное внимание к телу изучается в исследованиях интероцепции и mindfulness [18]. Работа с внутренними образами существует в imagery-based подходах [19]. Смена точки зрения и дистанцирование имеют собственную экспериментальную базу [8–10]. Индивидуальные различия в способности создавать образы хорошо задокументированы [12–13].

Поэтому я не вижу смысла заявлять, что каждый такой элемент был изобретён заново. Если в «Альфа-Контакте» и есть специфическая особенность, её разумнее искать в архитектуре процедуры — в последовательности, сочетании и переходах между известными компонентами.

Но здесь проходит ещё одна важная граница. То, что отдельные компоненты имеют научные аналоги, не доказывает автоматически эффективность их конкретного сочетания. Чтобы это утверждать, нужно исследовать уже саму процедуру: заранее определить, что считается результатом, сравнить её с подходящей контрольной процедурой, оценить краткосрочные и устойчивые изменения и проверить воспроизводимость.

На данном этапе я могу сказать только более скромную вещь: в этой последовательности есть психологические процессы, которые наука знает и умеет исследовать. Для меня это как раз более интересная позиция, чем попытка придать методу убедительность красивыми, но непроверенными объяснениями.

Теперь можно вернуться к вопросу, с которого мы начали.

Почему сцена, которой нет перед глазами, способна вызвать вполне реальную эмоцию? Потому что внутреннее представление — не бесплотная подпись к мысли. Сенсорно насыщенное воображение способно вовлекаться в системы, участвующие в восприятии и эмоциональной реакции, и влиять даже на автономные показатели [1, 3, 4].

Почему может иметь смысл превратить неясное ощущение в доступный образ, слово или пространственную сцену? Не потому, что таким образом мы обязательно обнаруживаем скрытый объект, который всё это время буквально находился в теле. А потому, что изменение способа представления переживания может менять внимание к нему, его обозначение, психологическую дистанцию и способ эмоциональной обработки [7–10].

И почему одному человеку нужен образ, а другому — нет? Потому что человеческое воображение гораздо менее одинаково, чем мы привыкли считать. Отсутствие яркой картинки не означает отсутствия мышления, а наличие чрезвычайно яркой картинки ещё не означает большей психологической эффективности [12–16].

Наверное, поэтому сегодня я сформулировал бы основной принцип так: не человек должен подстраиваться под инструмент. Инструмент должен подстраиваться под то, каким способом этот человек способен представить и переработать собственный опыт.

И тогда образ перестаёт быть попыткой угадать «истинный символ» и становится тем, чем он научно вполне может быть, — рабочей формой внутренней репрезентации.

Но остаётся следующий вопрос. Имеет ли значение состояние, в котором происходит такая работа? Меняется ли обработка внутреннего материала, когда меняются уровень бодрствования, внимание и ритмическая активность мозга? И какое место здесь занимает альфа-ритм, которому нередко приписывают гораздо больше, чем позволяют научные данные?

Именно об этом — в следующей статье цикла.

© Леонид Ивашко, 2026. «Альфа-Контакт»

Другие статьи цикла «Как меняется человек: психофизиология метода “Альфа-Контакт”» (чтобы перейти к статье, нажмите на её название):

Статья 1. Почему тело реагирует раньше, чем мы успеваем понять, что происходит
О саморегуляции, интероцепции и реакциях, которые начинаются до их осознания.

Статья 2. Как нервная система учится реагировать: почему прошлый опыт влияет на нас
О нейропластичности и том, как опыт меняет последующие реакции.

Статья 3. Как опыт становится реакцией: чему учится наша нервная система
О привыкании, сенситизации, обусловливании и устойчивых способах реагирования.

Статья 4. Почему мы реагируем по-разному: как прошлый опыт меняет оценку настоящего
О том, как прошлый опыт меняет значение текущей ситуации.

Статья 5. Когда воспоминанию нельзя верить буквально: что на самом деле хранит память
О реконструктивной памяти и различии между переживанием и историческим фактом.

Статья 6. Образ как инструмент изменения: тело, воображение и внутренняя репрезентация------- вы сейчас читаете эту статью -------

Статья 7. Изменённые состояния, транс и альфа: что известно науке?
О трансе, внимании, альфа-активности и границах научных выводов.

Статья 8. «Альфа-Контакт» как авторский метод: научные основания и границы
О структуре метода, его авторской архитектуре и гипотезах, которые ещё требуют проверки.

P.S. Перед подачей заявки на первичную консультацию рекомендую ознакомиться с двумя материалами о методе «Альфа-Контакт»:
1. «Почему мы иногда реагируем не так, как хотим: весь цикл об „Альфа-Контакте“ простыми словами» — о логике и научной основе подхода.
2. «Альфа-Контакт шаг за шагом: что будет происходить от заявки до завершающей встречи» — о том, как устроена онлайн-работа и что происходит на каждом её этапе.

📩 Подать заявку на первичную онлайн-консультацию

Обсудить и проголосовать за статью 👉 на сайте B17

💎 Более оперативные заметки, практику терапии и рабочие инструменты я публикую в 👉 Telegram-канале Альфа-Контакт.

1. Pearson, J. (2019). The human imagination: The cognitive neuroscience of visual mental imagery. Nature Reviews Neuroscience, 20, 624–634. DOI: 10.1038/s41583-019-0202-9

2. Zago, S., Hajhajate, D., Preti, A. N., Difonzo, T., Cattaneo, S., Bartolomeo, P. (2026). The double dissociation between cortical blindness and aphantasia: A review of 55 cases. Cortex, 203, 13–29. DOI: 10.1016/j.cortex.2026.06.011

3. Wicken, M., Keogh, R., Pearson, J. (2021). The critical role of mental imagery in human emotion: Insights from fear-based imagery and aphantasia. Proceedings of the Royal Society B: Biological Sciences, 288(1946), 20210267. DOI: 10.1098/rspb.2021.0267

4. Kay, L., Keogh, R., Andrillon, T., Pearson, J. (2022). The pupillary light response as a physiological index of aphantasia, sensory and phenomenological imagery strength. eLife, 11, e72484. DOI: 10.7554/eLife.72484

5. Leonidou, C., Pollatos, O., Panayiotou, G. (2020). Emotional responses to illness imagery in young adults: Effects of attention to somatic sensations and levels of illness anxiety. Biological Psychology, 149, 107812. DOI: 10.1016/j.biopsycho.2019.107812

6. Coleshill, M. J., Sharpe, L., Colagiuri, B. (2021). No evidence that attentional bias towards pain-related words is associated with verbally induced nocebo hyperalgesia: A dot-probe study. Pain Reports, 6(1), e921. DOI: 10.1097/PR9.0000000000000921

7. Lieberman, M. D., Eisenberger, N. I., Crockett, M. J., Tom, S. M., Pfeifer, J. H., Way, B. M. (2007). Putting feelings into words: Affect labeling disrupts amygdala activity in response to affective stimuli. Psychological Science, 18(5), 421–428. DOI: 10.1111/j.1467-9280.2007.01916.x

8. Kross, E., Ayduk, O., Mischel, W. (2005). When asking “why” does not hurt: Distinguishing rumination from reflective processing of negative emotions. Psychological Science, 16(9), 709–715. DOI: 10.1111/j.1467-9280.2005.01600.x

9. Nigro, G., Neisser, U. (1983). Point of view in personal memories. Cognitive Psychology, 15(4), 467–482. DOI: 10.1016/0010-0285(83)90016-6

10. Robinson, J. A., Swanson, K. L. (1993). Field and observer modes of remembering. Memory, 1(3), 169–184. DOI: 10.1080/09658219308258230

11. Montoro, P. R., Contreras, M. J., Elosúa, M. R., Marmolejo-Ramos, F. (2015). Cross-modal metaphorical mapping of spoken emotion words onto vertical space. Frontiers in Psychology, 6, 1205. DOI: 10.3389/fpsyg.2015.01205

12. Zeman, A. (2024). Aphantasia and hyperphantasia: Exploring imagery vividness extremes. Trends in Cognitive Sciences, 28(5), 467–480. DOI: 10.1016/j.tics.2024.02.007

13. Keogh, R., Wicken, M., Pearson, J. (2021). Visual working memory in aphantasia: Retained accuracy and capacity with a different strategy. Cortex, 143, 237–253. DOI: 10.1016/j.cortex.2021.07.012

14. Pashler, H., McDaniel, M., Rohrer, D., Bjork, R. (2008). Learning styles: Concepts and evidence. Psychological Science in the Public Interest, 9(3), 105–119. DOI: 10.1111/j.1539-6053.2009.01038.x

15. Talamini, F., Vigl, J., Doerr, E., Grassi, M., Carretti, B. (2023). Auditory and visual mental imagery in musicians and non-musicians. Musicae Scientiae, 27(2), 428–441. DOI: 10.1177/10298649211062724

16. Palmiero, M., Nori, R., Aloisi, V., Ferrara, M., Piccardi, L. (2015). Domain-specificity of creativity: A study on the relationship between visual creativity and visual mental imagery. Frontiers in Psychology, 6, 1870. DOI: 10.3389/fpsyg.2015.01870

17. McNorgan, C. (2012). A meta-analytic review of multisensory imagery identifies the neural correlates of modality-specific and modality-general imagery. Frontiers in Human Neuroscience, 6, 285. DOI: 10.3389/fnhum.2012.00285

18. Todd, J., Aspell, J. E. (2022). Mindfulness, Interoception, and the Body. Brain Sciences, 12(6), 696. DOI: 10.3390/brainsci12060696

19. Pearson, D. G., Deeprose, C., Wallace-Hadrill, S. M. A., Burnett Heyes, S., Holmes, E. A. (2013). Assessing mental imagery in clinical psychology: A review of imagery measures and a guiding framework. Clinical Psychology Review, 33(1), 1–23. DOI: 10.1016/j.cpr.2012.09.001