Цифровая трансформация

На прошлой неделе мы заложили фундамент. Мы говорили о том, что цифровая трансформация — это не про софт и не про «купить компьютеры». Это про глубокую, сущностную перестройку системы, при которой меняется её природа. Мы взяли за точку отсчёта Адама Смита, чтобы напомнить себе: технологии всегда меняли общество, задолго до появления интернета и ИИ агентов.

Мы проследили, как рост производительности труда разрушил старую сословную структуру. Мы увидели, что профессия перестала передаваться по наследству, а семья превратилась из производственной ячейки в пространство для личной жизни. Это важнейший вывод: технологический уклад меняет социальные институты, даже такие фундаментальные, как семья, бизнес, собсвенность, корпорация.

И вот тут мы подошли к главному парадоксу, на котором я хочу, чтобы вы задержали внимание сегодня.

Если послушать оптимистов из Кремниевой долины, то искусственный интеллект и цифровые платформы должны были создать рай на земле. Роботы работают — человек отдыхает. Производительность растёт — цены падают.

Но мы видим обратное: реальные доходы стагнируют, а неравенство усиливается. Почему?

Потому, что сломалась машина перераспределения, которую описал Смит. Прибыль от новых технологий оседает не в карманах работников в виде зарплат, а в руках владельцев платформ. Вместо наёмных рабочих с гарантиями занятости мы получили прекариат — людей, которые работают через приложение, но юридически являются «сами себе предпринимателями», неся все риски в одиночку.

“Машина богатства” Смита была проста и элегантна. Первое: компании выгодно снижать цены при повышении производительности труда и внедрении новых технологий. Почему? Чтобы захватить рынок, обойти конкурентов.

Но что происходит сегодня? Цифровая корпорация, став монополией, цены не снижает. Зачем? У нее нет конкурентов. У нее купят в любом случае. Весь выигрыш от эффективности превращается в сверхприбыль владельцев, а не в выгоду для потребителя.

Второе: по Смиту, компании выгодно повышать зарплаты при повышении производительности труда. Зачем? Чтобы переманить лучших специалистов у конкурентов. Квалифицированный работник — это дефицитный ресурс, за него надо платить.

Но сегодня требования к работникам парадоксальным образом не растут, а падают. Цифровизация и автоматизация заменяют сложные функции простыми. Вам не нужен высококлассный логист, чтобы доставить посылку, — вам нужен курьер с телефоном и навигатором. Вам не нужен опытный бухгалтер для малого бизнеса — вам нужно приложение, которое само всё посчитает. А если требования падают, то и платить можно меньше. Зачем повышать зарплату, если за углом стоит тысяча таких же «самозанятых», готовых работать за ту же цену?

Так рушится смитианская машина богатства. Вместо богатства надуваются пузыри - прибыль замыкается наверху, риски сбрасываются вниз, а средний класс, который был опорой стабильности, размывается и исчезает.

Мы оказались в мире, где компании становятся «оболочками». Есть бренд, есть алгоритм, а людей как бы и нет — есть самозанятые исполнители, которые за всё платят сами.

И здесь возникает колоссальный разрыв. С одной стороны, мы говорим о когнитивных гибридах, о «кентаврах» человек + ИИ, которые способны на невероятные творческие прорывы. С другой стороны, огромная масса людей оказывается выброшенной на обочину этого прогресса — либо в силу отсутствия навыков, либо в силу того, что их труд просто перестал быть нужен рынку и обществу.

Мы стоим на пороге общества структурного изобилия и колоссального структурного неравенства одновременно. Машины научились создавать ценность, но не научились справедливо её делить.

Это не только техническая проблема. Это проблема политическая, правовая и, если хотите, философская. Но прежде чем мы нырнём в топи этих проблем, я хочу, чтобы вы помнили историческую параллель, которой мы закончили прошлую лекцию: Иван Блиох за 16 лет до Первой мировой расписал её сценарий с точностью инженера. Его не послушали, потому что всем казалось, что глобализация и прогресс сделали войну невозможной.

Мы сегодня тоже живём с ощущением, что «цифра» сделает всё сама, всех трансформирует и всех помирит. Это опасная иллюзия. Технология — это ружьё на стене. Рано или поздно оно выстрелит. Вопрос только в том, кто будет держать его в руках и в кого будет нацелен ствол.

Поехали.

Мы с вами живем в эпоху, когда слово «трансформация» стало едва ли не самым частотным в деловом и академическом лексиконе. Мы говорим о цифровой трансформации бизнеса, о трансформации рынков, о том, как технологии меняют нас самих. Но чтобы понять глубину происходящего, нам нужно подняться над текущей повесткой и посмотреть на процесс с высоты птичьего полета. И здесь нам не обойтись без классиков футурологии.

Сегодня мы построим диалог между двумя оптиками. С одной стороны — макро-исторический взгляд Жака Аттали, автора «Краткой истории будущего». С другой — микро-механика современных процессов: гибридизация человека с ИИ, капитализм платформ, прекаризация и сетевизация бизнеса.

Наша задача — понять, как эти уровни связаны. Или, если использовать метафору, мы сравним маршрут и карту с тем, как устроена сама пуля, летящая по этому маршруту, и как она меняет структуру материалов, через которые проходит.

Жак Аттали смотрит на трансформацию как на исторический и геополитический процесс. Его интересуют «волны будущего» — гиперимперия, гиперконфликт, гипердемократия.

Антропологические и социальные изменения у него — это производные от движения девяти форм капитализма и смены глобальных «центров» власти. Это взгляд с высоты 10 тысяч метров на траекторию полета пули.

Современные представления о цифровой трансформации, напротив, смотрят на процесс изнутри, как на технологический и бизнес-процесс. Их интересуют драйверы: данные, алгоритмы, платформы, API. Это взгляд на то, как устроена сама пуля, из чего состоит её сердечник и как она деформируется при ударе.

И здесь мы видим главное сходство: и Аттали, и сегодняшние теоретики сходятся в одном — двигатель трансформации един. Это вечная гонка за оптимизацией, скоростью и снижением издержек. Именно эта гонка неизбежно меняет социальные структуры и самого человека.

Но есть и главное различие. Аттали фокусируется на вопросе «Куда?». Куда движется система? К тотальному номадизму и гиперимперии. А современные концепции отвечают на вопрос «Как?». Как именно движение происходит прямо сейчас? Через нейросети, API и алгоритмическое управление.

Давайте посмотрим, как эти две оптики преломляются в разных сферах нашей жизни.

Начнем с самого главного — с нас самих.

Человек после цифровой трансформации это существо, живущее в постоянном цейтноте («дефицит времени»), стремящееся к самореализации через потребление, но обреченное на растущее одиночество в толпе себе подобных. Аттали предсказывал, что человек превратится в артефакта, потребляющего артефакты. Под давлением «рынка времени» и страховых компаний мы обрастаем «номадическими предметами» и «самонаблюдатчиками». Человек у Аттали — это «сборка» из гаджетов и данных. Возникает расслоение на элиту — «гиперкочевников», живущих вне государств, и бедных мигрантов — «инфракочевников».

Что мы видим сегодня? Аттали описывал человека с внешними «протезами» — смартфонами, планшетами. А мы сейчас говорим о когнитивном слиянии. Генеративный ИИ становится нашим «со-пилотом» (copilot’ом) в мышлении, творчестве, принятии решений.

Человек не просто носит «самонаблюдатчик». Он мыслит в связке с ИИ. Происходит то, что можно назвать «экзокортекс» — вынос нашей памяти, нашей аналитики, нашего креатива в облако. Данные, которые мы генерируем, — это уже не просто цифровой след, это топливо для обучения нейросетей. Мы становимся не просто потребителями, а бессознательными сотрудниками гигантской фабрики по производству искусственного интеллекта. Это гибридизация, о которой Аттали мог только догадываться.

Перейдем к сфере, которая всегда считалась цитаделью традиции, — к семье.

У Аттали фактор влияния один — тотальный номадизм. Индивидуализм и свобода от привязанностей ведут к разрушению традиционной семьи. Детей воспитывают гаджеты и государство. Люди обречены на одиночество, которое они затыкают потреблением.

А теперь посмотрим на современность. Одиночество осталось, но инструменты его компенсации стали высокотехнологичными. В дело вступает платформизация интимности. Дейтинг-приложения, алгоритмы подбора пар — это не просто способ познакомиться. Это превращение отношений в «услугу», предоставляемую по запросу. Алгоритмы Tinder или Bumble знают о наших предпочтениях больше, чем мы сами.

И главное — социализация. Дети Аттали социализировались в песочнице под присмотром государства. Дети сегодняшние социализируются в YouTube Shorts и TikTok. Алгоритмы формируют их картину мира. И если Аттали предсказывал одиночество через вещи, то мы наблюдаем одиночество через алгоритмы, которые знают о нас всё, но не требуют от нас быть с кем-то по-настоящему.

Теперь посмотрим на то, как меняются компании.

Здесь пророчества Аттали поражают своей точностью. Он писал, что компания будущего — это «цирк» или «театральная труппа». Временное объединение свободных агентов, «гиперкочевников», под зонтичным брендом. Ни постоянного местоположения, ни лояльности стране базирования. Только проект, только задача.

Сегодня мы называем это сетевизацией бизнеса и экосистемами. Благодаря API, облачным сервисам и гиг-экономике компания действительно перестала быть «заводом». Она превратилась в платформу. И здесь произошла радикальная «уберизация».

Суть ее в том, что современная компания-платформа не владеет активами и не нанимает сотрудников в классическом смысле. Она владеет алгоритмом связи между спросом и предложением. Организация превращается в код. То, что Аттали называл «труппой», сегодня живет в контейнерах Docker и оркеструется Kubernetes. Лояльность работника заменяется его скорингом на платформе.

Переходя к рынку, мы выходим на макроуровень.

Аттали описывает глобальный рынок как «гиперимперию» без границ, где государства слабеют, а управление переходит к страховым компаниям и частным армиям. Всё, включая время и здоровье, становится товаром.

Сегодняшний «капитализм платформ», описанный Шошаной Зубофф и Ником Срничеком, — это и есть материализовавшаяся гиперимперия Аттали. Но с важным уточнением. Главным ресурсом становится не просто товар, а данные о поведении пользователей. Они превращаются в прогнозные модели.

Рынок трансформируется в рынок предсказаний. Платформы продают не столько товары, сколько предсказуемость нашего поведения. Таргетированная реклама, кредитный скоринг, страхование на основе телематики из машины — это всё продукты гиперимперии, построенной на алгоритмах. Страховые компании Аттали обрели плоть в виде рекомендательных систем Google и Netflix.

И наконец, социальный срез.

Аттали видит два сценария: либо гиперконфликт — война всех против всех на руинах государств, либо гипердемократия — создание мирового правительства и альтруистической экономики. Детерминанта — конфликт между элитой («гиперкочевниками») и оседлыми бедняками.

В сегодняшнем мире мы видим, как этот конфликт обретает форму прекаризации. Массовый слой «инфракочевников» Аттали мы теперь называем «прекариатом» — люди без стабильной занятости, без социальных гарантий, живущие на подработках в гиг-экономике.

Социальное расслоение усугубляется технологически. Элита XXI века — это те, кто владеет средствами производства данных: серверами, алгоритмами, патентами на ИИ.

А «прекариат» владеет только своим временем и смартфоном для доступа к платформам, которые его же и эксплуатируют. Гнев «лайков», о котором писал Аттали, сегодня выплескивается в политическую поляризацию, в атаки на «систему», в недоверие к элитам.

Особого внимания заслуживает военная сфера. У Аттали армия будущего — это наемники и частные военные компании, «корсары», обслуживающие интересы корпораций в борьбе за ресурсы и территории.

В современном мире армия трансформируется в военные платформы. Это рои дронов, кибервойска, ИИ, анализирующий разведданные, космические системы типа Starlink как военная инфраструктура.

Война становится гибридной и «алгоритмической». Гиперконфликт Аттали обретает форму беспилотников над территорией боевых действий и информационных атак в наших телеграм-каналах. Цель такой войны — не только территория, но и данные, и сознание населения.

Жак Аттали, как настоящий архитектор, предсказал архитектуру будущего. Он описал мир кочевников, мир империй без границ, мир тотального рынка. Он показал, как рынок уничтожает государства.

Современная цифровая трансформация поставляет строительные материалы и протоколы для этого мира. Искусственный интеллект, большие данные, облачные платформы — это те инструменты, которыми рынок прокладывает свой маршрут.

И если Аттали описывал сам факт превращения человека в объект рынка, то мы сегодня видим механизм — через алгоритмическое управление и превращение каждого из нас в «датчик» для гигантской платформы.

Давайте с высоты 2025 года опишем просчёты Аттали.

Первое и, пожалуй, главное — миграция. Аттали верно предсказал массовое движение с Юга на Север. Но он полностью недооценил политический взрыв, который это вызовет. «Реконкиста» Трампа, успех правых партий в Европе — это реакция, которую он не заложил в свою модель. Он видел в мигрантах только рабочую силу, «инфракочевников». Но не увидел в них фактор тектонического сдвига, способного переформатировать европейские государства изнутри. Миграция стала не просто экономическим, а экзистенциальным вопросом выживания стран и государств.

Второе — роль государства. Аттали предрекал закат государства и победу «гиперимперии» рынка. В реальности мы видим возвращение государств. Неолиберальная модель отступает перед государственным капитализмом. Китай, США с их протекционизмом, Европа с гигантскими бюджетами — государство никуда не делось. Оно трансформировалось, стало «военно-платформенным левиафаном», но не исчезло. Рынок не победил государство; они вступили в симбиоз.

Третье — Китай. Это, пожалуй, самая серьёзная ошибка. Аттали считал, что Китай столкнется с внутренним хаосом из-за урбанизации и краха компартии. Вместо этого Китай демонстрирует удивительную устойчивость и стал главным конкурентом США. Аттали недооценил его способность адаптироваться. Китай не стал рыночной демократией, он стал сверхэффективным. Это не вписывается в его линейную логику «рынок неизбежно ведёт к демократии».

Четвертое — Трамп и природа политического гнева. Аттали ожидал конфликта по линии «элиты против масс». Но не предвидел появления харизматичных лидеров, которые канализируют этот гнев в русло национализма, а не классовой борьбы. Трамп, Орбан, Моди — они предложили не глобальную солидарность, а «реконкисту», восстановление национального суверенитета. Трамп — это анти-Аттали. Он пытается отгородить Америку стеной от того самого глобального мира, который Аттали описывал.

Пятое — природа войны. Аттали представлял гиперконфликт как хаотичную войну всех против всех, войну пиратов, частных армий и кибератак. Он не предвидел возвращения позиционных, истощающих войн между регулярными армиями. СВО это гибрид: там есть и ЧВК, и беспилотники, и кибер, но основа — это классический конфликт с линией фронта и миллионами снарядов.

Жак Аттали оказался гениальным диагностом социальных и экономических трендов — неравенства, поляризации, кризиса институтов.

Но он ошибся в политической реакции на эти тренды. Он ждал краха государства и прихода глобальной демократии, а мы дождались возрождения национализма и усиления авторитарных государств. Мир пошёл по пути, который он считал менее вероятным, но который, как ни парадоксально, делает его концепцию «гиперконфликта» ещё более актуальной.

Вопрос, который стоит перед нами, остается открытым: удастся ли человечеству построить глобальный мир о котором мечтал Аттали, или мы обречены на перманентный гиперконфликт, вооруженные самым совершенным в истории цифровым оружием с искусственным интеллектом?

Этот вопрос — попытка заглянуть "за горизонт" и понять, как цифровая трансформация (ЦТ) будет выступать в роли катализатора или, наоборот, демпфера текущих социальных, экономических и антропологических трендов. Мы будем опираться на терминологию Аттали (гиперкочевники, инфракочевники, номадизм) и современные концепции (платформы, ИИ, прекариат).

Давайте начнем с самого главного — с того, как цифровая трансформация меняет самого человека. Его поведение — сексуальное, репродуктивное, брачное, трудовое, потребительское. И здесь, как и везде, мы видим четкий водораздел: что-то цифра усиливает, а что-то, напротив, ослабляет.

Начнем с того, что цифровая трансформация усиливает.

Первое и, пожалуй, самое фундаментальное — это индивидуализация и «одиночество в сети». Цифровые технологии доводят до предела тренд на атомизацию человека. Сексуальные потребности? Пожалуйста, VR/AR, дейтинг-алгоритмы, которые подберут партнера под любой запрос, не требуя выходить из дома. Потребительские? Маркетплейсы доставят всё что угодно. Работа? Платформы найдут заказчика. Удовлетворение всех ключечных потребностей становится делом сугубо индивидуальным, оно больше не требует глубокого, длительного социального контакта. У Аттали было «одиночество в толпе».

Сегодня это одиночество превращается из побочного эффекта в полноценную бизнес-модель. Нам продают не просто товары, нам продают возможность не выходить из своей скорлупы.

Второй тренд, который цифра раскручивает по полной, — это геймификация и эскапизм. Потребление, знакомства, работа — всё это всё больше напоминает игру.

Мы собираем баллы, открываем достижения, переходим на новые уровни. А цифровые миры, метавселенные, становятся идеальным убежищем от фрустрации реальной жизни. И конечно, сексуальность не могла остаться в стороне. Дипфейки, тактильные интерфейсы, виртуальная реальность — интимность уходит в цифру, становясь безопасной, стерильной и полностью контролируемой.

Третье — это окончательное разделение сексуальности и репродукции. Этот разрыв намечался давно, но цифровая трансформация делает его необратимым. Биотехнологии и платформы донорства превращают зачатие в техническую услугу, доступную буквально «по клику».

Сексуальность окончательно освобождается от своей биологической функции. Она становится чистой сферой досуга, развлечения, рекреации. Размножение уходит в лаборатории, а секс остается человеку как удовольствие.

И наконец, четвертое — это радикальное расслоение в сфере труда. Цифра создает два полюса, два мира, которые с каждым годом всё меньше пересекаются.

На одном полюсе — привилегированная цифровая собственность для гиперкочевников. Для креативного класса, для тех, кто не просто работает с алгоритмами, а управляет ими, кто владеет цифровой собственностью — патентами, платформами, кодами, данными.

И здесь важно понять одну вещь. Собственность, в отличие от зарплаты, накладывает обязательства. Она требует сохранения, защиты и, что самое главное, наследования. Цифровые активы не исчезают со смертью владельца — они переходят к детям, но только если дети допущены, если они знают правила игры, если у них есть доступ.

Поэтому креативный класс будет всё более озабочен семейными ценностями в совершенно прагматичном смысле: семья как механизм передачи собственности, как инструмент сохранения и приумножения активов внутри клана и сословия “креативного класса”.

Отсюда — тяга к закрытости. Членство в недоступных для посторонних клубах, элитные школы, куда не попасть без рекомендаций, профессиональные династии, где место передается «своим». Всё это работает как фильтры, как барьеры для входа. Как способы не пустить прекариат туда, где принимаются решения и распределяются ресурсы.

Так на наших глазах формируется новая аристократия — не по крови, а по доступу. И её семейные ценности — это не про любовь и верность. Это про дисциплину наследования и неприступность границ.

На другом полюсе — «пожизненная стажировка» для инфракочевников, для прекариата. Цифровые платформы предлагают им бесконечную череду рабочих микрозадач: разметить данные, отвезти заказ, убрать квартиру, встретить курьера, помочь с переездом. Эти задачи не дают ни гарантий занятости, ни социальной защиты, ни профессионального роста. Ты всегда временный, всегда заменяемый, всегда «сам себе предприниматель» — но только без капитала и без прав. Без больничных, без пенсионных накоплений, без права на ошибку.

И здесь возникает важный нюанс, который многое объясняет в психологии этой новой реальности. Рабочие микрозадачи в цифровом мире тесно переплетаются, миксуются с бытовыми и рекреационными активностями. Приложения для работы соседствуют на смартфоне с приложениями для свиданий, для заказа еды, для покупки билетов, для виртуальных путешествий. Все виды потребления и развлечений — от секса до туризма — доступны здесь же, рядом, в нескольких кликах от кнопки «принять заказ».

И они часто состыкованы с доходами от выполнения тех самых микрозадач: заработал немного — тут же потратил на развлечение, снял стресс, переключился.

Это создаёт иллюзию полноценной жизни. Ты не просто винтик в системе, ты якобы свободный человек, который сам выбирает, когда работать, а когда отдыхать, на что тратить и чем себя радовать. Но иллюзия разбивается о первое столкновение с реальностью: болезнью, судом, необходимостью платить за обучение ребёнка или просто желанием взять паузу. Оказывается, что за твоей «свободой» не стоит ничего. Ни подушки безопасности, ни правовой защиты, ни уважения.

Так формируется новый тип существования, где работа, потребление и досуг сплавлены в единый поток, но этот поток не даёт опоры. Ты всегда в движении, но двигаешься по кругу.

Мы разобрали, что цифровая трансформация усиливает в поведении людей. А теперь давайте посмотрим на оборотную сторону медали — на то, что она необратимо ослабляет.

Первое и, пожалуй, самое чувствительное для многих — это ослабление традиционной романтики и «случайности» знакомств. Помните это волшебство: случайная встреча, искра, судьба? Алгоритмы сайтов знакомств уже заменили «случай» на «подбор по параметрам». Вы задаете фильтры, и машина отсеивает неподходящих. Цифровая трансформация довершит этот процесс, превратив поиск партнера в квази-рыночную сделку. Выбирают не сердцем и не взглядом, а по чеклисту совпадений. Спонтанность и магия встречи — они оказываются за ненадобностью. Это экономит время, но лишает нас чего-то очень важного, чего-то, что трудно измерить алгоритмами.

Второе — это ослабление долгосрочной лояльности работодателю. Раньше была гордость: «я работаю на заводе 30 лет», «я посвятил жизнь компании». Цифровая трансформация с ее фриланс-биржами и удаленкой окончательно разрушает это понятие. Человек превращается в «компанию из одного человека». Сегодня он продает свои навыки на одной платформе, завтра — на другой. Нет привязанности, нет благодарности, есть только контракт и проект. Работа на одном месте всю жизнь уходит в прошлое, а вместе с ней — и чувство защищенности, которое она давала.

И третье — это ослабление физического потребления. Звучит парадоксально в мире изобилия, но это так. Мы переходим к «экономике подписки» и доступа. Зачем покупать диск с фильмом, если можно оформить подписку на Netflix? Зачем покупать машину, если есть каршеринг? Желание владеть вещью физически ослабевает. Человек все чаще потребляет не товар, а услугу или впечатление. Мы платим за доступ, а не за обладание. Это ведет к дематериализации потребления. Вещи перестают быть символами статуса и превращаются просто во временный функционал. Мир становится легче, но в этой легкости есть и своя тревога: нам не на что опереться, нечего передать детям.

Вот так, усиливая одно, цифровая трансформация неизбежно ослабляет другое. И наша задача — понимать цену этого выбора.

Давайте теперь обратимся к тому, как цифровая трансформация меняет рынок труда. Это, пожалуй, один из самых болезненных и драматичных сдвигов. И здесь мы снова видим два разнонаправленных процесса: что-то цифра властно усиливает, а что-то столь же решительно ослабляет.

Начнем с того, что цифровая трансформация усиливает.

Первое и главное — это поляризация труда. Цифра жестко разделяет рынок на два полюса. На одном полюсе — высокооплачиваемые «гиперкочевники». Это те, кто работает с искусственным интеллектом, кто создает алгоритмы, кто управляет сложными системами. На другом полюсе — низкооплачиваемый «прекариат». Это те, кто выполняет функции, которые ИИ пока не может забрать: курьеры, водители, сиделки, работники складов. Или те, кто занят самой черновой работой для самого ИИ — разметкой данных, на которой обучаются нейросети. А что происходит с серединой? Средний класс «белых воротничков» — бухгалтеры, юристы, клерки, — он размывается. Их функции алгоритмы забирают быстрее всего.

Второй тренд, который цифра усиливает до предела, — это «гиг-экономика» и прекаризация. Платформы делают временную, проектную работу нормой для огромной части населения. Постоянная занятость с соцпакетом и трудовой книжкой становится привилегией, доступной всё меньшему числу людей. Для остальных — бесконечная череда подработок. Это та самая неуверенность в завтрашнем дне, которую Аттали предрекал для «инфракочевников». Сегодня она стала реальностью для миллионов.

И третье — это глобальная конкуренция за рабочее место. Удаленная работа и коллаборативные платформы стирают границы. Программист из Кремниевой долины теперь конкурирует не только с коллегой из соседнего офиса, но и с программистом из Бангалора. Дизайнер из Лондона — с дизайнером из Буэнос-Айреса. И в этой глобальной битве зарплаты неизбежно стремятся к некоему глобальному минимуму. Если за ту же работу можно заплатить в пять раз меньше, перенеся её в другую страну, — рынок это сделает. Это жестокая, но неумолимая логика цифровой экономики.

А теперь посмотрим, что цифровая трансформация ослабляет на рынках труда.

Первое и, наверное, самое тревожное — это институт профсоюзов и коллективных действий. Фрилансеры и работники платформ атомизированы. Они сидят по домам, у них нет единого работодателя, нет заводской проходной, где можно встретиться и поговорить. Им невероятно сложно объединиться для борьбы за свои права. Цифра ослабляет коллективную переговорную силу труда, оставляя работника один на один с платформой и ее алгоритмами.

Второе — это привязка труда к географии. «Телеработа» окончательно разрывает связь между местом жительства и местом работы. Человек может жить в условной деревне где-нибудь в Восточной Европе или Юго-Восточной Азии, а работать на компанию из Кремниевой долины. Это дает свободу, но это же и обесценивает локальные рынки труда. Твой сосед тебе больше не конкурент — твой конкурент теперь живет на другом конце света.

А теперь давайте подумаем, к чему может привести «реконкиста» в сфере труда. Я не исключаю, что мы станем свидетелями возвращения вещи, казалось бы, давно забытой — сословий. Не в средневековом смысле, конечно, но в новом, цифровом обличье.

Смотрите, как может сложиться логика. Есть редкие и дефицитные профессии, которые гарантируют стабильность. Есть надежные, привилегированные места, защищенные от кризисов и автоматизации. В мире, где прекариат растет с каждым днем, обладатели этих мест будут изо всех сил стараться закрепить привилегию за собой. А самый верный способ — передать ее по наследству. Научить ребенка всему, что знаешь сам, ввести его в круг своих, обеспечить доступ к ресурсам.

Это не жадность, это инстинкт самосохранения: так люди страхуют себя и своих детей от будущих потрясений. Так внутри рыночной экономики начинают вызревать квазисословные перегородки. И это, согласитесь, очень неожиданный поворот для мира, который еще недавно грезил тотальной свободой и горизонтальной мобильностью.

Самый яркий пример новой сословности мы видим в тех сферах, которые должны быть оплотом меритократии, — в юриспруденции, в законодательной власти, в чиновничьем аппарате США и Европы. Здесь действует неписаное правило: «правильные» места должны занимать «правильные» люди. А «правильность» часто определяется принадлежностью к определенному семейному клану, который из поколения в поколение контролирует доступ к этим позициям.

Формально путь открыт для всех талантливых. Фактически — это закрытый клуб, членство в котором передается по наследству. И это, пожалуй, самый убедительный диагноз: рынок и демократия не отменили сословность, они просто придали ей новые, более изящные формы.

Так цифровая трансформация перекраивает рынок труда, действуя сразу в нескольких направлениях. С одной стороны, она раскручивает глобальную конкуренцию и поляризацию, раскалывая некогда единое пространство занятости. С другой — последовательно лишает работников привычных инструментов защиты и коллективной солидарности, тех самых профсоюзов и трудовых гарантий, которые завоевывались десятилетиями.

И в этом разломе начинают прорастать новые формы социальной стратификации — то, что можно назвать «цифровыми сословиями».

Принцип их формирования двойной и, если вдуматься, безжалостно симметричный.

На одном полюсе, внизу, будут формироваться сословия прекариев. Они складываются не по воле и не по выбору, а «от безысходности» — из самой невозможности получить стабильную работу. Нестабильность здесь будет наследоваться так же естественно, как раньше наследовалось крестьянское сословие или фабричная прописка.

Дети курьеров и самозанятых, выросшие в мире без гарантий и социальных лифтов, с высокой вероятностью останутся в том же положении. Прекариат становится судьбой, а не просто этапом карьеры.

На другом полюсе, наверху, «креативные классы» — гиперкочевники, владельцы дефицитных профессий — будут действовать осознанно и целенаправленно. Они начнут закреплять свои привилегии, превращая профессию в наследуемый статус. Доступ в элитные юридические конторы, в закрытые государственные корпуса, в высшие эшелоны индустрии будет все жестче фильтроваться, передаваясь «своим». Привилегированные профессии станут сословными.

Так рынок труда, который еще недавно казался пространством абсолютной мобильности, возвращается к архаике. Только теперь сословия формируются не указом сверху, а алгоритмами снизу — через наследование нестабильности для одних и наследование привилегий для других.

Давайте поговорим о том, как цифровая трансформация перекраивает сферу потребления. Здесь, как и в других областях, она работает одновременно и как ускоритель, и как демпфер. Одни тренды она усиливает, делая их доминирующими, другие — ослабляет, отодвигая на периферию.

Начнем с того, что цифровая трансформация усиливает.

Первое и самое очевидное — это переход к «экономике доступа» вместо экономики владения. Uber, Airbnb, каршеринг, бесконечные подписки на софт и контент — всё это превращает потребление из акта приобретения вещи в акт временного пользования ею. Вы больше не покупаете фильм на диске, вы получаете доступ к библиотеке фильмов. Вы не владеете машиной, вы пользуетесь ею, когда нужно. Это не просто удобство, это глубокая трансформация, которая полностью соответствует миру «номадов», описанному Аттали. В мире, где вы постоянно в движении, лишние вещи — не актив, а обуза.

Второй тренд, который цифра усиливает колоссально, — это гиперперсонализация. Алгоритмы сегодня учатся предугадывать наши желания. Они предлагают нам товары и услуги, идеально подогнанные под наш профиль, под наши прошлые покупки, под наши лайки. Человек всё чаще живет в своем индивидуальном «пузыре» предложений, созданном специально для него. Реклама, лента новостей, рекомендации фильмов — всё это уникально для каждого. Мы перестаем видеть общую картину рынка, мы видим только его слепок, сделанный под нас.

И третье — это стремительный рост «экономики впечатлений». Люди, особенно в развитых странах, всё чаще готовы тратить деньги не на вещи, а на события. На путешествия, на рестораны, на концерты, на виртуальные развлечения в видеоиграх. Вещи наскучили, их много, они перестали быть дефицитом. Дефицитом стали эмоции и новый опыт. И цифровая трансформация создает для этого бесконечное число возможностей — от бронирования туров до погружения в метавселенные.

Но у этой медали есть и обратная сторона. То, что цифровая трансформация ослабляет.

Прежде всего, она обесценивает статусное потребление через владение. Еще недавно машина представительского класса или особняк были неоспоримыми маркерами успеха. Сегодня для «гиперкочевников» — той самой глобальной элиты — это не так. Владение тяжелыми активами скорее обременяет, чем возвышает. Статус теперь демонстрируется иначе. Через доступ: членство в закрытых клубах, возможность пользоваться эксклюзивными сервисами, уникальные путешествия. И через цифровые активы: домен, бренд, криптовалюта или просто подписка, которую не каждый может себе позволить.

И наконец, цифра разрушает лояльность брендам. И это, пожалуй, самый болезненный процесс для производителей. Платформы, маркетплейсы, встают между брендом и потребителем. Покупатель на Amazon или Ozon лоялен не Nike и не Adidas. Он лоялен площадке, которая завтра доставит ему кроссовки по лучшей цене, независимо от бренда. Бренды теряют прямую связь с клиентом, превращаясь из «властелинов дум» в просто один из пунктов в длинном списке товаров на маркетплейсе.

В классической модели поведения человека секс, брак и деторождение были намертво скреплены друг с другом. Брак служил юридической крышей для секса и размножения, а заодно защищал имущество. Секс был про размножение, а удовольствие — просто гормональный бонус за то, что мы не вымерли.

Второй демографический переход разорвал эту связку, а цифровая трансформация добивает осколки.

Секс трансформируется в отдельное развлечение, досуг, фитнес для души и тела. Он больше не нужен ни для «производства детей», ни для удержания партнера в браке. Брак теряет смысл как институт. Зачем оформлять права на человека или на активы, если можно застраховаться самому, купить секс по подписке, а ребенка завести «из пробирки»? Дети больше не «даруются небесами» после брачной ночи. Репродукция — это высокотехнологичная услуга, доступная вне зависимости от семейного положения и даже от половой жизни.

Биотехнологии и цифровая трансформация в этом контексте будут УСИЛИВАТЬ многообразие семейных форм. Новые технологии и платформы будут стимулировать "сетевые семьи", добровольные коммуны, полиамурные союзы, поскольку идентификация и взаимодействие в цифре это позволяют.

ЦТ будет размывать частную и семейную собственность как институт. В мире подписок и доступа само понятие "мое" меняется. Мы платим за доступ к фильму, машине, дому. Собственность становится обременительной. Это усиливает "номадизм".

Традиционную нуклеарную семью ЦТ будет ОСЛАБЛЯТЬ.

ЦТ предлагает альтернативные формы социализации и удовлетворения эмоциональных потребностей (онлайн-друзья, виртуальные сообщества), снижая зависимость человека от семьи как единственного источника поддержки.

Будет ослабляться инстиут наследования материальных благ. В мире, где главная ценность — данные и доступ, а не заводы и дома, наследовать становится нечего. "Гиперкочевники" предпочитают тратить состояние на себя, а не оставлять его детям, как и предсказывал Аттали.

Феномен Трампа показал нам одну важную вещь: усталость от хаоса неизбежно порождает запрос на порядок. В политике это вылилось в идею «реконкисты» — попытку вернуть контроль над границами, над суверенитетом, над утраченной национальной идентичностью.

Но заметьте: точно такой же процесс сегодня разворачивается и в частной жизни. Мы видим мощную реакцию на тотальную нестабильность — сексуальную, брачную, эмоциональную.

Люди устали от одиночества в сети. Устали от отсутствия долгосрочных привязанностей. От невозможности обрести «своего» партнера и, как следствие, — свою семейную собственность, свой дом как крепость. И даже от бесконечного потока впечатлений, который перестал радовать и начал истощать.

Запрос на порядок в политике и запрос на порядок в отношениях — это две стороны одной медали. Это тоска по предсказуемости, по устойчивым формам жизни, которые, как казалось, рынок и цифровая эпоха отменили навсегда.

Ответом на размывание традиционных связей становится рост сообществ, предлагающих четкие правила игры. Это могут быть как классические религиозные анклавы (амиши, ортодоксальные иудеи), так и новые гибридные формы — «цифровые кланы», где высокие технологии работают на сохранение консервативного семейного уклада и семейных цифровых производств.

Успех этого тренда не предопределен. Он будет зависеть от того, смогут ли новые институты (или хорошо забытые старые) предложить людям не только убежище от нестабильности, но и устойчивые формы производства и потребления цифровых благ.

И главное — приживутся ли эти «цифровые семьи» в сознании сообществ, станут ли они не просто модой, а устойчивой моделью будущего.

Государственные СМИ не устают твердить о «традиционных ценностях» и «возвращении к истокам». Но цифры разводов и статистика домашнего насилия говорят сами за себя: слова расходятся с реальностью.

И это не случайно. Идеология не работает в вакууме. Чтобы призывы к традиционной семье воплотились в жизнь, нужны институты и технологии, которые эту семью поддерживают.

А что мы имеем по факту? Рынок жилья, налоговая политика, платформенная занятость, цифровые сервисы знакомств — всё это сегодня работает на разрыв семей, а не на их усиление. Они поощряют автономию индивида, а не совместное домохозяйство. Пока этот разрыв не будет преодолен, «традиционные ценности» так и останутся красивым лозунгом без практического воплощения.

Видя этот разрыв, власть по привычке хватается за запреты: объявляет «неправильные» платформы или технологии вне закона. Но это лишь усугубляет кризис. Системной работы нет — есть либо бесконечные разговоры о ценностях, либо показательные жесты, призванные создать видимость бурной деятельности.

Проблема не решается, а загоняется вглубь, чтобы потом выстрелить с новой силой.

И здесь мы выходим на очень важное, хотя и неудобное наблюдение. В этом новом, расслоенном мире семья значит совершенно разное для разных классов.

Для прекариата семья постепенно перестает быть ценностью и убежищем. Она становится... наказанием. Чемоданом без ручки, который и нести тяжело, и бросить жалко. В условиях нестабильности, когда каждый день — борьба за выживание, семья превращается в источник дополнительных трат, в обузу, в фактор, закрепляющий бедность. Она не защищает, а утяжеляет.

Для «креативного класса», для гиперкочевников, картина принципиально иная. Им семья нужна. Но нужна не только как эмоциональный тыл, а как функциональный инструмент. Инструмент передачи привилегий по наследству. Инструмент приумножения капитала — особенно при выгодном браке, который заключается не по любви, а по расчету, с оглядкой на активы партнера. Инструмент сохранения цифровых активов, которые сегодня стоят дороже заводов и пароходов. И наконец, семья для них — это способ усиления сословных связей, закрепления за своими детьми мест в той самой закрытой элите, доступ в которую посторонним заказан.

Так складывается чудовищная асимметрия: для одних семья — это непосильная ноша и наследуемая бедность, для других — наследуемая власть и капитал. И пока эта асимметрия не осознана, любые разговоры о «традиционных ценностях» будут лишь прикрытием для совсем иных, куда более прозаичных процессов.

Давайте теперь посмотрим, как цифровая трансформация меняет мир бизнеса и компаний. Здесь, как и в потреблении, мы видим два разнонаправленных процесса: что-то она решительно усиливает, а что-то, напротив, ослабляет.

Начнем с того, что цифровая трансформация усиливает.

Вы помните, у Аттали есть блестящий образ — «театральная труппа». Так он описывал компанию будущего. Сегодня этот образ обретает плоть и кровь. Компания перестает быть заводом или бюрократической структурой с пожизненным наймом. Она превращается во временное объединение талантов, собранных под конкретную задачу. Сделали проект — разбежались. Организационная структура становится плоской, сетевой, способной перестраиваться за недели, а не за годы.

Но кто собирает эти труппы? Кто дает им заказы? Здесь мы выходим на второй тренд — усиление роли гигантских платформ-агрегаторов, или, по Аттали, «цирков». Google, Amazon, Meta, Tencent — эти компании превращаются в инфраструктуру для всего остального бизнеса. Они не просто продавцы, они — цифровая среда обитания. И они собирают основную маржу, оставляя мелким «театральным труппам» лишь крохи от созданной стоимости.

А теперь посмотрим, что цифровая трансформация ослабляет.

В первую очередь под удар попадают иерархические корпорации XX века. Эти бюрократические монстры, с их многоэтажными структурами управления и медленным принятием решений, проигрывают в скорости гибким платформенным формам. Интрапренерство, Agile, горизонтальные связи — это уже не модные слова, а условие выживания. Те, кто не успеет расплющить свою иерархию, просто исчезнут.

И второе, что неизбежно ослабевает, — это национальная принадлежность компании. Бизнес окончательно «развоплощается». Интеллектуальная собственность регистрируется в офшорах, разработчики нанимаются по всему миру, налоги платятся там, где это выгоднее, а не там, где находится штаб-квартира. Понятие «национальный чемпион», которым так любили гордиться правительства, становится архаизмом. В мире цифровых платформ чемпионы не имеют гражданства.

Возможна ли организационная «реконкиста» в духе Трампа? Теоретически да: «суверенизация» должна усиливать национальные корпорации и стимулировать развитие независимых технологий.

Но практика демонстрирует устойчивый паттерн: бизнес использует риторику суверенности как щит для получения преференций на внутреннем рынке. Однако при первом удобном случае — будь то налоговая оптимизация или доступ к новым рынкам — те же самые компании мгновенно глобализируются. Национальная лояльность оказывается ситуативной. Пока сохраняется этот разрыв между словом и делом, говорить о подлинной организационной реконкисте преждевременно.

Давайте теперь обратимся к тому, как цифровая трансформация меняет саму природу рынков и корпораций. И здесь мы снова видим ту же картину: одни процессы она властно усиливает, другие — столь же решительно ослабляет.

Начнем с того, что цифровая трансформация усиливает.

Первое и, пожалуй, самое заметное — это монополизация. На платформенных рынках работает закон возрастающей отдачи. Чем больше пользователей, тем ценнее платформа, тем больше данных она собирает, тем лучше становится ее сервис. Это создает эффект «победитель получает всё». Одна компания — Google в поиске, Amazon в электронной коммерции, Meta в социальных сетях — может захватить почти весь рынок. И конкуренты, даже очень талантливые и богатые, уже не в силах ее догнать.

Второй тренд, который цифра усиливает до предела, — это власть данных. Рынки больше не вращаются вокруг товаров в их физическом понимании. Они вращаются вокруг данных. Корпорации XXI века — это фабрики по извлечению и монетизации информации о нашем поведении. Они продают не столько вещи, сколько предсказуемость наших желаний.

И третье — это тотальная финансовая инструментализация. Цифра позволяет упаковать во что угодно. Любой актив — от будущего урожая пшеницы до потока ежемесячных платежей от подписчиков Netflix — можно превратить в цифровой финансовый инструмент и запустить в бесконечный рыночный оборот. Деньги начинают делать деньги уже не из производства, а из предсказания любых денежных потоков.

Но есть и обратная сторона. То, что цифровая трансформация ослабляет.

Прежде всего, она убивает традиционную конкуренцию. Раньше вы выбирали между двумя товарами, двумя брендами. Сегодня конкуренция замещается конкуренцией экосистем. Вы выбираете не между телевизором Samsung и LG. Вы выбираете, в какой вселенной жить — в экосистеме Apple или Google, Alibaba или Tencent. Это выбор не товара, а образа жизни, и он блокирует вас внутри одной платформы на годы вперед.

И наконец, цифра обесценивает национальное регулирование рынков. Цифровые корпорации — мастера ускользания. Они регистрируют интеллектуальную собственность в офшорах, платят налоги в юрисдикциях с мягким режимом, а серверы держат там, где это дешевле и безопаснее. Национальные законы для них — лишь досадное препятствие, которое можно обойти или, в крайнем случае, продавить через лоббистов. Государство пытается их догнать, но скорость цифры всегда выше скорости бюрократии.

Мы много говорили о том, как цифровая трансформация меняет человека, рынки, бизнес. Но есть еще один ключевой игрок, без которого картина была бы неполной, — государство. Как цифра влияет на его фундаментальные институты? Давайте пройдемся по основным функциям власти.

Начнем с законодательной, исполнительной и судебной ветвей и их разделения.

ЦТ усиливает исполнительную власть. Колоссально. Цифровые технологии дают правительствам инструменты беспрецедентного контроля и сбора данных. Исполнительная власть получает возможность мониторить население в реальном времени, прогнозировать социальные взрывы, автоматизировать принятие решений. Законодатели просто не успевают за этим — законы пишутся годами, а технологии меняются месяцами. Судебная власть тоже оказывается в положении догоняющей: как судить то, что еще вчера не существовало?

ЦТ ослабляет разделение властей как таковое. Причем делает это незаметно, но неумолимо. Когда исполнительная власть получает доступ к большим данным и алгоритмам, она начинает подменять собой и законодателя (потому что регулирует через технологические стандарты, а не через законы), и судью (потому что алгоритмы уже вынесли «решение» еще до того, как дело дошло до человека в мантии). Баланс властей, который с таким трудом выстраивался веками, смещается в пользу административного аппарата.

ЦТ усиливает техническую мощь полиции и спецслужб. Распознавание лиц, анализ передвижений по геолокации, прослушка, встроенная в каждый смартфон, предсказательная аналитика — у правоохранителей появляются инструменты, о которых раньше можно было только мечтать. Раскрываемость потенциально может расти, контроль за преступностью — усиливаться.

ЦТ ослабляет правовые рамки этого контроля. Технологии обгоняют право. Закон часто просто не знает, как регулировать то, что уже делается с помощью алгоритмов. Кроме того, цифра создает асимметрию: полиция вооружена по последнему слову техники, а гражданин остается один на один с этой машиной. Правоприменение становится избыточно жестким для одних и недостаточно эффективным для других.

ЦТ усиливает возможность защиты прав для тех, кто умеет пользоваться инструментами. Цифровые платформы позволяют фиксировать нарушения, обжаловать действия властей, собирать доказательства. В некоторых странах электронные суды и онлайн-обжалование штрафов действительно работают и делают правосудие доступнее.

ЦТ ослабляет неприкосновенность частной жизни. Право на приватность в цифровую эпоху — это оксюморон. Государство и корпорации знают о нас больше, чем мы сами. Собираются не только наши действия, но и наши намерения, наши слабости, наши уязвимости. И это знание может быть использовано против нас. Классические права человека, писанные для аналогового мира, часто просто не работают в цифре.

Теперь о том, что Макс Вебер считал монополией государства, — о легитимном насилии. ЦТ усиливает возможности насилия на расстоянии. Беспилотники, кибероружие, автономные системы — государство может применять силу, не рискуя жизнью своих солдат и не испытывая моральных терзаний общества. Легитимность такого насилия выше, потому что оно кажется «чистым» и «хирургическим».

ЦТ ослабляет монополию государства на насилие. Потому что те же технологии становятся доступны негосударственным акторам. Беспилотник может собрать не только военный, но и террорист. Кибератаку может провести группа энтузиастов из подвала. ЧВК, вооруженные спутниковыми снимками и дронами, берут на себя функции, которые раньше были исключительно прерогативой национальных армий. Легитимность размывается, когда насилие приватизируется.

Внутренние конфликты. ЦТ усиливает поляризацию. Алгоритмы социальных сетей раскалывают общество на враждующие кластеры, которые перестают понимать друг друга. Каждый живет в своей реальности, со своими фактами и своими героями. Это идеальная питательная среда для внутренних конфликтов — от информационных войн до прямых столкновений.

ЦТ ослабляет способность государства к медиации. Когда общество фрагментировано, традиционные механизмы переговоров и поиска компромисса работают плохо. Государство теряет роль универсального арбитра, потому что его решения не признаются половиной населения, живущей в параллельной информационной реальности.

ЦТ усиливает асимметричность войн. Кибервойна, экономические санкции через цифровую инфраструктуру, информационные операции — конфликт теперь идет на десятках фронтов одновременно, и далеко не все из них находятся на поле боя. Слабая сторона может нанести неприемлемый ущерб сильной, используя цифровые уязвимости.

ЦТ ослабляет роль классических военных союзов. НАТО, например, создавалось для отражения танковых армий. Как оно будет отражать рои дронов или атаки на подводные интернет-кабели — большой вопрос. Кроме того, цифра ослабляет государственные границы как линию обороны. Атака может прийти не через границу, а через банковский сервер или социальную сеть.

Цифровая трансформация дает государству колоссальные новые инструменты контроля и насилия, но одновременно подрывает те основы, на которых это государство держалось: разделение властей, частную жизнь, монополию на легитимное насилие, способность быть арбитром в обществе. Государство становится сильнее в тактическом смысле, но уязвимее — в стратегическом.

Давайте теперь посмотрим, как цифровая трансформация меняет само общество — его ткань, его способность к объединению, его отношения с государством. И здесь, как и везде, мы видим два разнонаправленных процесса: что-то цифра властно усиливает, а что-то столь же необратимо ослабляет.

Начнем с того, что цифровая трансформация усиливает.

Первое и, пожалуй, самое опасное — это поляризация и фрагментация общества. Алгоритмы социальных сетей устроены так, чтобы удерживать наше внимание. А лучший способ удержать внимание — вызвать эмоцию, желательно негативную. Поэтому алгоритмы подсовывают нам контент, который подтверждает наши уже существующие предубеждения и злит нас на «чужих». Это не побочный эффект, это встроенная бизнес-модель. И это прямой путь к гиперконфликту — войне всех против всех, только теперь еще и с цифровой подстветкой.

Второе, что вытекает из первого, — это размывание единой национальной идентичности. Люди одной страны начинают жить в разных информационных и культурных реальностях. Мы уже видели это в США на примере «красных» и «синих» штатов, которые существуют в параллельных вселенных фактов и ценностей. В цифровом измерении этот раскол углубляется и закрепляется. Единое национальное «мы» перестает существовать, распадаясь на множество враждующих «нас».

И третье — это замещение функций государства платформами. Безопасность, социальное обеспечение, даже правосудие — эти функции постепенно уходят в частные руки. Частные города, где охрану обеспечивает не полиция, а ЧВК, нанятые корпорацией. Скоринг от платформ, который определяет, дадут ли тебе кредит или возьмут на работу. Страховые компании, которые знают о тебе больше, чем паспортный стол. Государство перестает быть монополистом в тех сферах, которые всегда считались его неотъемлемой прерогативой.

А теперь посмотрим, что цифровая трансформация ослабляет.

Первое и, наверное, самое фундаментальное — это социальный капитал и межличностное доверие. Цифровое мошенничество, дипфейки, тотальная анонимность в сети, поляризация — всё это разрушает базовое доверие между людьми. А без доверия, как мы знаем с классической социологии, никакое общество существовать не может. Мы перестаем верить не только власти и СМИ, но и соседу, и коллеге, и даже собственным глазам.

Второе — это способность к коллективному действию вне сети. Парадокс цифровой эпохи: в сети люди объединяются легко и быстро, подписывают петиции, ставят лайки, репостят воззвания. Но мобилизовать их для долгосрочных действий в реальном мире, действий, требующих жертв и усилий, становится всё сложнее. Виртуальный активизм подменяет реальный. Кажется, что ты что-то делаешь, а на самом деле просто сидишь в телефоне.

И вот здесь мы возвращаемся к Аттали. Что мы видим в итоге?

Цифровая трансформация выступает как мощнейший ускоритель большинства тех мрачных трендов, которые он описывал. Поляризация, атомизация, концентрация власти в руках элит, ослабление социальных связей — цифра раскручивает это до немыслимых скоростей.

Но есть важная поправка. Аттали, как вы помните, считал, что государство и национализм обречены, что им на смену придет гиперимперия рынка. Реальность оказалась сложнее. Государство и национализм оказались живучее, чем он думал. Они не исчезли, а мутировали, встроились в цифровую реальность, научились использовать ее инструменты.

Поэтому мир становится более «атталианским» — более поляризованным, более атомизированным, более управляемым элитами.

Но при этом в нем остается место для старого — для наций, для границ, для государственного суверенитета. И это сочетание архаики и ультрасовременности, вероятно, и есть главная характеристика нашего времени.